Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Однако бунинская трактовка преступления и человека, его совершившего, принципиально иная, чем у классика XIX в. Для «христоцентричного» (В. Зеньковский) Достоевского преступление есть страшное испытание на путях свободы без Бога, из которого человек может выйти обновленным благодаря своей духовной природе. В бунинском рассказе – решившийся на убийство из идеологических соображений безоговорочно «выпадает» из человеческого мира, это «выродок», человек-мутант, и возрождение невозможно. Сверхчеловек изображается писателем как «недочеловек». Тема вырождения человеческой природы решена по-модернистски избыточно, через описания внешнего уродства Соколовича, которое трактуется как знак его духовной ущербности. Мрачное впечатление от человека-мутанта усиливается апокалиптическими мотивами в изображении ночного Петербурга: «Ночью в туман Невский страшен. Он безлюден, мертв, мгла, туманящая его, кажется частью той самой арктической мглы, что идет оттуда, где конец мира, где скрывается нечто непостижимое человеческим разумом и называется Полюсом» (4, 393).

Символично, что рассказ был набран 31 декабря 1916 г., когда предчувствие исторической катастрофы, обострившееся у художника с началом первой мировой войны, достигает своего апогея. Достоевский с его катастрофизмом и пророческим потенциалом становится для Бунина мировоззренчески близким автором. Поэтому в «Окаянных днях», произведении, рассказывающем о революции 1917 г. и Гражданской войне, «обращают на себя внимание следы увлеченного чтения Достоевского»[281]. Л. Сараскина в своем исследовании указывает на явные и возможные параллели между романом «Бесы» и бунинской книгой, выявляет сходные мотивы[282]. Мировоззренческую общность во взглядах Бунина и Достоевского на народ, историю, революцию отражают и случаи прямого цитирования в «Окаянных днях» «Бесов» и «Дневника писателя». «Освободительное движение», – пишет Бунин, – творилось с легкомыслием изумительным, с непременным, обязательным оптимизмом. <…> И все “надевали лавровые венки на вшивые головы”, по выражению Достоевского»[283]. Это слова из речи Степана Трофимовича, значение которых отчасти корректируется авторской иронией. Для писателя важен буквальный смысл этих слов. «Кадили мужику, благо он темен и “шаток”»[284], – продолжает писатель тему спича героя Достоевского, замечая при этом: «“Вшивые головы” нужны были как пушечное мясо. <…> Революция есть только кровавая игра в перемену местами»[285]. Он выписывает у Достоевского и такие строки из «Дневника писателя»: «Дай всем этим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить заново – то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое и бесчеловечное, что все здание рухнет, под проклятиями человечества, прежде чем будет завершено»[286], добавляя характерное: «Теперь эти строки кажутся уже слабыми»[287]. А среди размышлений Бунина о темной стихии революции есть суждения не только об уголовной вольнице, преступающей все и вся, но и о разрушительных импульсах со стороны радикальной интеллигенции. Приведя строки из песни об «Утесе-великане» и «Степане», писатель свободно цитирует Достоевского: «Была самая невинная, милая либеральная болтовня. Нас пленил не социализм, а чувствительная сторона социализма»[288]. И продолжает дальше: «Но ведь было и подполье, а в этом подполье кое-кто отлично знал, к чему именно он направляет свои стопы и некоторые, весьма для него удобные, свойства русского народа. И Степану цену знал»[289]. Публицистика Бунина эмигрантского периода также насыщена ссылками на Достоевского как идеологически близкого писателю классика русской литературы.