Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Будучи единственным сыном и наследником «первого человека в округе» – сельского лавочника, он уже в ранней молодости начал готовить себя «к той роли, в которой достиг он впоследствии такого совершенства» (4, 222). (Этот герой более подробно уже рассматривался нами в предыдущей главе.)

Рассказы блестяще демонстрируют интерес писателя к крайним проявлениям человеческой психики и поведения, что означает возвращение к «предельной психологии» Достоевского. «Бунин неожиданно стал живописцем сложнейших человеческих чувств и после неудачных попыток оказался таким изощренным психологом, ведателем глубей и высей души человеческой, каких не могли и предвидеть читатели его прежних вещей», – писал об этом периоде творчества художника К. Чуковский[278].

В 1916 г. Бунин создает свой программный «петербургский» рассказ «Петлистые уши», напрямую обращенный к Достоевскому. Рассказ интерпретировался в литературоведении как пародия на «Преступление и наказание» (Р. Боуи), как полемика с предшественником и развитие его идей в новых исторических условиях (Л. Долгополов, А. Нинов, В. Туниманов), как развитие «петербургского текста» русской литературы (В. Топоров, В. Кривонос). Очевидна интертекстуальная природа бунинского произведения. Главный герой рассказа, страшный в своей цельности убийца-выродок Адам Соколович, яростно, злобно обрушивается на Достоевского. Назвав всевозможные преступления, какими переполнена история человечества, Библия и современные газеты, он риторически вопрошает: «Как вы думаете, <…> мучились все эти господа муками Каина или Раскольникова?.. Мучаетесь ли вы, когда читаете, что турки вырезали еще сто тысяч армян, что немцы отравляют колодцы чумными бациллами, что окопы завалены гниющими трупами, что военные авиаторы сбрасывают бомбы в Назарет? Мучается какой-нибудь Париж или Лондон, построенный на человеческих костях и процветающий на самой свирепой и самой обыденной жестокости к так называемому ближнему?» (4, 390), а затем с раздражением подводит итог: «Мучился-то, оказывается, только один Раскольников, да и то только по собственному малокровию и по воле злобного автора, совавшего Христа во все свои бульварные романы» (4, 391).