Хозяин усадьбы Кырбоя. Жизнь и любовь
- Автор: Таммсааре Антон Хансен
- Год: 1982
- Язык: русский
- Год: Ээсти раамат
- Переводчик: Ольга Ивановна Наэль
- Жанр: Классическая проза
Электронная книга - «Хозяин усадьбы Кырбоя. Жизнь и любовь». Краткое содержание книги:
В первом из них действие разворачивается в эстонской деревне после первой мировой войны. В центре повествования — трагическая судьба волевого одаренного юноши, который погибает в результате конфликта, обусловленного в конечном счете социальными условиями тогдашней буржуазной действительности.
В романе «Жизнь и любовь», изображая буржуазную городскую среду, писатель рассказывает историю крушения любви и брака приехавшей в город бедной крестьянской девушки. Ее трагедия — это трагедия нравственно чистой и цельной натуры, близко соприкоснувшейся с растленной моралью основанного на лжи и обмане эксплуататорского общества.
— Я вам верю, барышня, — ответил господин Всетаки, словно не слышал слово «дорогой», — но до чего все ж больно.
Ирма стянула два конца повязки и зашпилила английской булавкой.
— Барышня, вы пахнете, как клеверное сено на вешале, — сказал господин Всетаки, когда Ирма закончила перевязку.
— А теперь под одеяло, в тепло! — приказала Ирма, словно не услышав его слов. — Когда надо будет снять, снимайте сразу и разотрите живот, чтобы не застудился.
— Так точно, слушаюсь, — ответил Всетаки и прибавил: — Вы слышали, что я вам сказал, барышня: вы пахнете, как клеверное сено.
— Такова ваша благодарность за помощь? — спросила Ирма, как бы обидевшись и с упреком, но самой было приятно, что она боялась этого человека и не могла, не сумела скрыть это от него. Но он, видимо, догадался, потому что сказал:
— Прошу вас, барышня, подойдите поближе, я хочу еще раз почувствовать запах клеверного сена.
Какою странной ни показалась ей эта просьба, она молча сделала несколько шагов и остановилась у кровати.
— Прошу вас, еще ближе, поближе, — упрашивал господин Всетаки.
Ирма сделала еще шаг, маленький шажок.
— Подойдите совсем близко — так, чтобы я почувствовал, — продолжал он канючить.
Ирма приблизилась к кровати так, что коснулась ее платьем, и сказала:
— Ближе нельзя.
— В самом деле — нельзя? — удивился господин Всетаки. — Вы ведь еще не у самой кровати.
— У самой, — ответила Ирма. — Видите, уже коснулась ее.
— Это ваше платье коснулось, барышня, а не вы сами.
— Но этого же достаточно, — вдруг кокетливо ответила Ирма, она сама почувствовала, что ответила кокетливо, и очень удивилась. — От моего платья ведь тоже запах идет, если он идет от меня.
— Это не то, — серьезно и как-то почти трогательно объяснил он. — Вы подойдите так, чтобы колени касались кровати, и наклоните голову ко мне, чтобы было так нее, как когда вы перевязывали мой компресс.
— Нет, господин Всетаки, не могу же я так стоять все время и перевязывать ваш компресс, — холодно ответила Ирма и отошла на несколько шагов. — И руки у вас не под одеялом, а должны быть там, а то вам будет не так тепло.
— Хорошо, — с готовностью сказал господин Всетаки, — я уберу руки под одеяло, видите, до плеч, и по бокам заправлю одеяло. Если хотите, заправьте сами, чтобы я не мог двигать руками, будто на мне смирительная рубашка. Я сделаю все, что вы скажете и прикажете, только, прошу вас, подойдите еще раз и наклонитесь ко мне, как тогда!
— Подождите до следующего раза, когда придется ставить компресс, — пококетничала Ирма и очень разозлилась на себя — хотела было выйти.
— Барышня, вы жестоки! — воскликнул господин Всетаки. — Это первый компресс в моей жизни, то есть впервые почти за сорок лет. И если подумать, что темпы останутся прежними, то следующий компресс мне поставят, когда мне стукнет почти восемьдесят. Понимаете, что это значит? Я ведь могу умереть до тех пор. Так что сжальтесь надо мною, барышня! Я бы просил вас еще лучше, но не знаю, как это делается, потому как никогда еще не просил барышень и вообще молодых девушек. Да что я говорю о девушках! Я вообще никого еще не просил в жизни, даже самого бога. И его не просил, насколько мне помнится. В церковь-то я ходил, конечно, нередко, хожу и теперь, но это не значит же, что ради того, чтобы просить о чем-то бога. А если и прошу, молюсь, то не всерьез, а просто так, ради моды, как все, потому что этак легче жить. И знаете, барышня, почему это повелось? Я думал, мол, богу ни тепло, ни холодно от моих молитв, и вообще — кто бы ему ни молился. Просить его стоило бы только за себя самого, но у меня до сих пор не было на то серьезной причины, как нет ее, по-видимому, и у других, а то бы они молились всерьез. Все приходят к богу со своей пустяковой тщетой, как и я. И этак я жил, как все, и жил совсем не плохо, потому как бог благословил дело рук моих, хотя я ни разу, в сущности, не молился ему и не благодарил его. Теперь вы видите, барышня, в каком я сейчас оказался затруднительном положении; хочу хорошенько изложить вам свою сердечную просьбу, а не знаю, как это делается. Голова моя работает беспрерывно: что мне такое вам сказать, чтобы вы подошли и нагнулись ко мне еще разок. Видите, голова трещит от натуги.
— Это все от горячего компресса, который начинает действовать, — сказала Ирма, — и оттого, что у вас руки под одеялом.
— Ой, боюсь я, это главным образом оттого, что на мне одеяло, как смирительная рубашка, — продолжал господин Всетаки и снова повернулся в сторону Ирмы. — Однако, барышня, если бог благословлял меня почти сорок лет, не слыша от меня молитв, неужели вы не можете исполнить хоть одно мое желание, хотя я не знаю, как просить молодых девушек, когда они стоят перед твоей кроватью? Неужели вы злее, чем бог, который грозит мне и вам адским огнем.