Генерал Деникин. Симон Петлюра

Суровому испытанию интернационализм батьки Махно подвергся уже на заре повстанческого движения — весной 1918 года, когда после подписания Брестского мира на юг Украины двинулись немецкие (точнее, австро-венгерские) войска вместе с отрядами Центральной Рады. По инициативе Ревкома был создан вольный Гуляйпольский батальон с еврейской («центральной», как ее называли) ротой. Всеми уважаемый старый доктор Абрам Исакович Лось организовал санитарный отряд и лазарет. Оружие и боеприпасы получили от красных. Пока что анархо-коммунистов на периферии большевики привечали, хотя именно в это время их подвергли разгрому в Москве.

Тем временем местные украинцы-шовинисты готовили переворот, чтобы вместе с «братьями-немцами» и посланцами Рады «вызволить Украину от ига кацапив». Воспользовавшись отсутствием Н. Махно, они разгромили Ревком, арестовали соратников «батьки», причем, как сообщил Нестору его друг Б. Веретельник, «подлые негодяи обманным образом заставили еврейскую роту исполнить гнусное дело». К чести Н. Махно, он разгадал смысл провокации, целью которой был захват власти руками евреев, чтобы потом над ними же учинить расправу. Прием не новый и почти всегда безотказный.

Только в августе сумел Н. Махно пробраться в родные места. До этого он побывал в Москве, где встречался и дискутировал с В. Лениным и Я. Свердловым. Общение с еще не добитыми анархистами особой радости ему не принесло. И вот теперь он узнал о гибели старшего брата Емельяна, расстреле немцами многих его товарищей, сожжении родного дома. Заметил Н. Махно рост антисемитизма и той «злобы, которой Гуляй-Поле еще не переживало. Я собирался с силами, — писал он в своих воспоминаниях, — чтобы преодолеть эту заразу, привитую преступлением одних и глупостью других, самих же евреев».

Овладев Гуляй-Полем, он расправился со своими врагами. Вместе с украинцами-националистами были осуждены на смерть взводный командир еврейской роты Леймонский и «анархист-двурушник Лева Шнейдер, но он сбежал в Харьков. По-видимому, убили и командира еврейской роты Тарановского, хотя сам Н. Махно был против его казни, так как тот активного участия в перевороте не принимал. Н. Махно старался убедить товарищей, что «еврей здесь ни при чем; что неевреев, игравших гнусную роль в перевороте (Закарлюк, Соплии, Коростелев, Волох и пр.), было несравненно больше… Но убедить их не мог». Нужно обладать большим душевным здоровьем и мужеством, чтобы, находясь в подобном положении и окружении, не стать антисемитом. Не потому ли «щири», т. е. настоящие, подлинные украинцы из петлюровского лагеря, относились к «малороссу» Н. Махно с глубоким раздражением?

У нас существует совершенно превратное представление о махновском движении и его участниках. Во многом это вина А. Н. Толстого и его столь же талантливого, сколь порою и лживого романа «Хождение по мукам». В «пьяной» махновской, армии пьянство было объявлено вне закона, и преступлением считалось «показаться повстанцу революционной армии в нетрезвом виде на улице» (из воззвания, выпущенного весной 1919 г., когда в связи с деникинским наступлением участились случаи проявления антисемитизма). Конечно, нарушался этот приказ достаточно часто.

Когда в феврале 1919 г. повсеместно в Украине начались кровавые погромы, вызванные общей дестабилизацией поло-/копия, Н. Махно предложил всем еврейским колониям в зоне по деятельности (юг Украины, Приазовье) организовать самооборону и выдал им оружие. В мае того же года за убийство 20 евреев-колонистов в Александровском уезде были расстреляны семеро крестьян села Успеновка. Тогда же на станции Верхний Токмак был расстрелян парень, вывесивший плакат: «Бей жидов, спасай революцию, да здравствует батьки Махно!» Наконец, он собственноручно пристрелил ярого антисемита и садиста, в прошлом армейского офицера, затем петлюровца и, наконец, разбойного атамана Матвея Григорьева, который предложил махновцам перейти на сторону А. Деникина, чтобы вместе бить жидов и коммунистов. Часть отряда Григорьева (штаб его тоже был перебит) влилась в армию Н. Махно, но затем все они были изгнаны из рядов повстанцев как непригодные для революционного дела, а некоторых вскоре поймали и расстреляли за погромы.

Вот почему так доблестно сражались евреи-махновцы из особой еврейской батареи под командованием Абрама Шнейдера, обороняя в июне 1919 года Гуляй-Поле, столицу движения, от наступавших деникинцев. Они сражались до последнего снаряда, еврейская же полурота прикрытия — до последнего патрона, и все как один погибли.

А как же красный комиссар Иосиф Коган, герой любимой нами в юности поэмы Багрицкого «Дума про Опапаса»? Он что — тоже ложь, тоже фикция, как Лева Задов у А. Толстого? Нет, не ложь и не фикция. И не одного И. Когана, а многих комиссаров порешил Н. Махно, но не за то, что коганы, а за то, что комиссары Красной Армии. Эту армию он не раз выручал из беды — и летом 19-го года, круша тылы деникинской армии, рвавшейся к Москве, и тогда, когда посылал в голодную Москву эшелоны хлеба. В ноябре 1920 г. махновцы Семена Каретника (того самого, который стрелял первым в Матвея Григорьева) перешли вброд Сиваш и обеспечили успешный штурм Перекопа. Так вот, большевики, коганы и некоганы, использовав то, что сделал «мавр», тут же стремились его «привести к общему знаменателю». Имелись для этого веские причины. Дело в том, что Деникин представлял для большевиков лишь военную, но не морально-политическую опасность: попытки реставрировать помещичье землевладение, репрессии по отношению к крестьянам-экспроприаторам не могли привлечь народные сердца. Политика белого движения отличалась удивительным консерватизмом, упрямством, негибкостью, что было исключительно выгодно большевикам и чем они умело пользовались. Частью этой ущербной политики являлись варварски жестокие погромы.