Воспоминания
- Автор: Дудаков Валерий Александрович
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: Пробел-2000
- ISBN: 978-5-98604-777-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Воспоминания». Краткое содержание книги:
Сейчас он, можно сказать, старейшина этого собирательского цеха. Четверть века проработав художником-оформителем, в том числе главным художником фирмы «Мелодия», он изменил в 70-е годы стиль оформления грампластинок.
Его давние отношения с выдающимися советскими композиторами Шостаковичем, Хачатуряном, Щедриным, музыкантами Гилельсом, Ростроповичем, дирижерами Светлановым, Рождественским позволили ему быть своим и в мире музыки.
В. А. Дудаков был в дружбе со многими художниками-нонконформистами, участвовал в их выставках в Горкоме графиков.
Искусствовед, автор пяти книг по искусству, сценарист и ведущий фильмов о художниках конца XIX – начала XX века, он также много и плодотворно пишет исследовательские статьи, участвует в поэтических сборниках. Его воспоминания – это эпоха, так недавно нами прожитая.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
Столица острова, одноименный Родос, заворожил вечерними огнями. Минареты и арабские купола, романское средневековье и античные колонны, вросшие в базилики, башни Возрождения, карнизы и лестницы как декорации к балету С. Прокофьева «Ромео и Джульетта» (помню, мучился, оформляя комплект пластинок). Восточный базар-вокзал, где золото украшений, мишура бижутерии, ковры, тапки, фрукты, сладости – все завязано узорным орнаментом, обрамляющим многочисленные прилавки, ресторанчики, кафе. Многочисленные площади сбивают с толку проложить путь.
На следующий день мы услышали о гибели Захарченко, героя Донбасса, его предводителя в борьбе за независимость. Подобающими были только прощальные слова бывшего премьера Азарова; главы наших «партий» лепетали что-то невнятное. На следующий день после утреннего купания мы улетели в Москву. Я привез из этой поездки шестнадцать стихов. Вошли в двадцать шестую книгу.
Третьего сентября наша младшая внучка Ксения пошла в первый класс. Провожала ее Марина, на долгие годы заменившая Ксюхе мать. Говорят, это лето было по температуре и количеству солнечных дней лучшее за сто последних лет. Я же вынужден был по приезде долго и тяжело лечить обгоревшие на Родосе ноги. За это время приобщался к трудам Малевича, но так и не смог преодолеть давно сложившееся – с юности – предубеждение: путаный, невнятный слог, часто самовлюбленный, пророческое кликушество, очевидная исключительность творческих намерений, затуманиваемая сбивчивым, часто высокопарным слогом. Да простят меня «малевичепоклонники». В далеком и крайне важном для меня 1987 году, начале моей «просветительской» миссии в Советском фонде культуры, дочь Малевича Уна Казимировна написала на первой странице заведенной мною книги отзывов: «Валерий Александрович! В Вашей коллекции я увидела то, что не увидишь в музее! Также я рада, что Вы чтите работы моего отца». Тогда у меня было три работы Малевича. Сейчас одна. Чту я Казимира Севериновича по-прежнему, отдаю дань его гениальности и, пробираясь сквозь словесные нагромождения его писаний, пытаюсь до сих пор понять истинное значение его открытий. Не всегда удается. Я убежден, что и большинство пишущих о нем, исследующих его искусство делают вид, что понимают суть его, играют в угадайку, далекую от ответов на вопросы: что есть супрематизм в системе изобразительности авангарда, какова роль Малевича в развитии мирового искусства. Вопросов много, ответы невнятные. Что уж там можно говорить о зрителях. В ГТГ теперь висят два «черных квадрата». Не дополняя друг друга. Сомнений вдвое больше.
В начале сентября в сборнике Академии художеств вышла моя статья о послевоенных клубах коллекционеров. Среди десятков моих публикаций, затрагивавших и эту тему, она как бы подытожила деятельность – и мою и предшественников – по объединению коллекционеров СССР, собиравших изобразительное искусство, в клубах и обществах. Сообщение об этом я был должен сделать на предпрошлогоднем семинаре, но не удалось, заболел. Как только явно проступала осень, мое настроение становилось тоскливое, преследовали стрессы. Чтобы справиться с этим, я порой заставлял себя писать стихи, вставал рано, в шесть утра, преодолевая сонливость; первая строка, пришедшая на ум, могла быть и вовсе не начало, а середина или конец стиха, за нее надо было «зацепиться», отшлифовать, выбросить банальные сравнения и заезженные словесные обороты, сохранить образ. Далее шло как по маслу. Речь идет не о совершенстве стиха, я иной раз жалел, что поспешил с публикацией, а о том, чтобы четко и адекватно была выражена мысль, важная для меня в данном случае. В том вижу смысл поэтической работы. Ложью является неизреченная мысль, не артикулированная стихом или прозой.
К выставке Ильи Кабакова в ГТГ, огромной ретроспективе с панно, скульптурой, графикой, объектами и инсталляциями, я не ощущал симпатий. Открывалась она скандально знаменитым «Жуком», купленным на лондонском аукционе Абрамовичем за несколько миллионов долларов – самую большую сумму за произведение современного отечественного художника. Не одаренный живописец, мастеровитый рисовальщик, Кабаков, отталкиваясь от эмблематики и примет советского быта, обычно издевательски-паскудно подхихикивал над ним, пародировал и скрытно и явно. Делал он это изобретательно, замысловато, его многоходовые розыгрыши заморачивали зрителя, были эффектными. Для меня же это было гадливое, чуждое сочинительство человека «без роду и племени», презирающего свою страну, издевающегося своим «концептуализмом», и над ее ценностями, и над нами всеми, в ней живущими и жившими. Еще циничнее были Комар и Меламид со своим убого-доморощенным «соц-артом».