Дарвиновская революция

Короче говоря, естественная религия, так же как и богооткровенная, тоже расчищала путь для эволюционизма. Сам Оуэн, сыгравший чуть ли не главную роль в том, чтобы донести морфологический довод до сознания британцев и сделать его общеприемлемым, подошел очень близко к эволюционизму. Более того, если возвратиться к адаптации как главному доводу в пользу божественного замысла, не будем забывать, что не кто иной, как Оуэн (возможно, вопреки самому себе), стремился приноровить его к идее эволюционизма. Но, будучи приверженцем картины постепенно меняющейся, адаптивно-специализированной палеонтологической летописи, он мало-помалу отошел от идеи адаптации как статичного феномена, якобы однажды, но раз и навсегда утвержденного Богом – или, по крайней мере, утвержденного до следующей катастрофы. Для него адаптация почти неизбежно становилась динамичной, изменчивой величиной, оставаясь главенствующей среди обстоятельств. И это, как мы увидим, был жизненно важный ход.

Здесь нам представляется уместным еще раз вернуться к Гексли – на наш взгляд, это будет весьма поучительно. Хотя Гексли позже и называл себя «агностиком» – термином, который он сам и изобрел (Л. Гексли, 1900, 1:343–344), – благодаря своему темпераменту он производил впечатление страстно верующего человека, которому были небезразличны самые насущные вопросы религии. Живи он в другом веке, он бы наверняка стал папой или, по меньшей мере, архиепископом Кентерберийским. Каким же образом этот человек в 1850-е годы мог занимать религиозную позицию, которая нисколько не стесняла и не ущемляла его неодолимой страсти к науке? Что касается богооткровенной религии, то вот что он, по его собственным словам, почерпнул из немецкой религиозной мысли благодаря Карлейлю: «Sartor Resartus убедил меня в том, что глубокое религиозное чувство вполне совместимо с полным отсутствием теологии как таковой» (Л. Гексли, 1900, 1:237). Что касается естественной религии, непосредственно связанной с естественным сверхнатурализмом Карлейля, то Гексли убедительно доказал, что Бог-архитектор прельщает его гораздо меньше, чем Бог – творец законов, симметрии, гармонии и красоты (Гексли, 1854–1858, с. 311). Этот взгляд на Бога отражал его научные интересы – как таксономист, то есть зоолог-систематик, специализировавшийся на беспозвоночных животных, он умел различать гомологии под беспорядочным нагромождением специальных адаптаций, – так же как и влияние, которое оказала на него система Маклея. Но, каковы бы ни были первоистоки, мы видим, что религиозная мысль, характерная для того времени, хотя бы одному ученому дала возможность подготовиться к проведению нерелигиозной атаки на вопрос о происхождении органики, причем до такой степени, что это привело к обратным результатам.