Дарвиновская революция

Герберт Спенсер (1820–1903) родился в Дерби, в семье, глава которой принадлежал к общине квакеров (Спенсер, 1904; Дункан, 1908; Грин, 1962; Барроу, 1966; Пил, 1971). Полученное им образование было почти полностью обратно тому, какое получил бедный Джон Стюарт Милль, которого в возрасте трех лет заставили учить греческий язык. Юному Спенсеру позволяли заниматься всем, чем ему заблагорассудится, и именно этим он и занимался. Хотя он поднабрался кое-каких знаний и в науках, и в математике, образование его примечательно не тем, что он изучал, а тем, что он усвоил. Взрослую жизнь он начал в должности инженера путей сообщения, и именно через это, как это ни странно, он пришел к эволюционизму, преданность которому он сохранял всю свою жизнь. Во время вырубки лесов и снятия почвенных пластов под строительство железной дороги были найдены окаменелости, привлекшие к себе внимание Спенсера, в результате чего в 1840 году он прочитал «Принципы геологии» Лайеля, оказавшие на него действие, совершенно обратное тому, на которое рассчитывал автор, ибо Спенсер тут же стал убежденным сторонником эволюционизма в исполнении Ламарка (Спенсер, 1904, 1:176). Правда, публиковать работы, посвященные этой теме, он начал только в 1850 году, ибо к этому времени он уже занимал пост помощника редактора журнала Economist. Но стоило только ему начать, как из-под его пера хлынул целый поток сочинений об эволюции, и он выпускал том за томом с быстротой и усердием, свойственными только авторам XIX столетия.

Когда имеешь дело с таким плодовитым писателем, как Спенсер, поневоле приходится делать жесткий отбор, поэтому начнем мы, пожалуй, с маленькой статьи, напечатанной в 1852 году в журнале Leader (Спенсер, 1852а). В ней он рассматривает такую важную для эволюционизма дихотомию, как «закон и чудо». Должны ли мы верить в то, что виды были созданы специально, или нам следует примкнуть к трансмутационистам? (Он, правда, не упомянул о третьем выборе, которого придерживались Гершель и Лайель.) Поставив вопрос подобным образом, Спенсер, ни секунды не колеблясь, выбирает трансмутационизм. А уже в 1855 году Спенсер публикует свои «Принципы психологии», в которых он прилагает идею эволюционизма не только к человеку как существу физическому, но и к человеку как существу психическому. И наконец, в 1857 году в своей работе «Прогресс: его законы и причины»[23] Спенсер начинает сводить все воедино, утверждая единый эволюционный взгляд на мир, ибо в неорганическом, органическом и чисто человеческом мирах мы видим проявление одних и тех же структур и закономерностей. В частности, мы видим не что иное, как прогресс, там, где относительно гомогенные начинания преобразуются в относительно гетерогенные результаты. По воле случая феноменальный закон Спенсер объясняет следующим образом: «Каждая действующая сила порождает одно и более изменений; каждая причина порождает одно и более следствий» (Спенсер, 1857, 1:32). Связь между причиной и следствием для него совершенно очевидна: все начинается с одной или нескольких причин, они множатся, и таким образом гомогенность перерастает в гетерогенность. Эта идея перехода от общего к частному, специализированному, сильно напоминает теории Фон Бэра, и хотя сам Спенсер полагал, что идею, сходную с этой, он ухватил даже раньше, он, тем не менее, отдавал должное и Бэру. В 1851 году в учебнике Карпентера он прочел об эмбриологических находках Фон Бэра (Спенсер, 1904). И хотя по одному пункту он осторожно заметил, что не пытается связать напрямую подобный прогресс с телеологической целью человеческого счастья (1857, 1:2), он, тем не менее, уже был готов заявить о ней как о «полезной необходимости» (1857, 1:58). Поэтому, показывая развитие человеческих обществ, Спенсер начинает с гомогенных групп дикарей и заканчивает неким высшим общественным устройством, которое, при всей его гетерогенности, очень сильно напоминает Британию XIX века. Он заходит настолько далеко, что недвусмысленно заявляет: «По принципу доведения раздельных функций до бо́льших совершенства и полноты, это особенно наглядно проявляется в том, что английский язык превосходит все другие» (1857, 1:17). Несмотря на протесты Спенсера, его прогресс необратимо пошел в прежнем, ура-патриотичном направлении, поскольку «цивилизованные европейцы ушли гораздо дальше от позвоночного архетипа, чем дикари» (1857, 1:50).