Бедный Павел. Часть 2

Я же с каждым его словом всё больше удивлялся — Трифон стал говорить в выражениях и тоне совсем непохожих на те, в которых он начал разговор. Цитату из Сократа я ещё воспринял спокойно, но вот слова Дидро, сказанные им обо мне и ставшие популярными среди образованных людей в Европе, вывели меня из равновесия.

— Отче Трифон, кто Вы? Откуда…

— Что, Павел Петрович, ждал, поди, что и дальше кликушествовать[103] буду? Думал, что обычный юродивый[104] московский с тобой говорит? — усмехался схимник. А я напрягался всё больше и больше. Но дальше он смущать меня не стал, — Я, Павел Петрович, из Головкиных буду! Михаил Гавриловича[105] сын старший — по крещению Иваном звался.

Батюшка мой, коли помнишь, ближним человеком при Анне Леопольдовне был, требовал Елизавету Петровну в монастырь запереть, а её сторонников казнить незамедлительно. Да не успел, дочь Петрова власть взяла, да батюшке моему ничего не простила. Как отца с матерью[106] — то моих схватили, я только в монастыре и скрылся. А потом жизнь такая мне по душе пришлась, и иной доли я для себя не вижу! — он говорил это с такой доброй улыбкой, что я успокоился.

— А что же Вы, отче, о своём происхождении не объявили? Матушка-то Ваша давно из ссылки вернулась, в Георгиевском монастыре послушницей живёт, прощение ей полное дано было! Чай, порадовалась бы Вам! Да и Императрица давно желает Ваших родственников из чужбины на Русь вернуть[107], посодействовали бы.

— Что, Твоё Высочество, обижен, что сыскари твои меня не опознали? — усмехнулся он.

— Прямо мысли читаете, отче! — я расслабился и ухмыльнулся ему. Уж больно он тепло мне улыбался, да и мысли мои читал как открытую книгу. Я действительно был разозлён, пропуском Захаром того факта, что в Москве живёт наследник древней фамилии, которая пыталась сыграть против Елизаветы Петровны, но потерпела поражение и была жестоко наказана. Да и самого Трифона он изучал и ответа не нашел.

— Не огорчайся ты так, Павел Петрович — ты же первый, кому я открылся из живущих! Знали, кто я такой, только слуга батюшкин, Иона, что меня в Екатерининской пустыни[108] спрятал, да братец мой меньший — Петруша. Только погибли они — на дороге возле Кимр их тати лесные побили. Так что, никто не знал, кто я! — он смотрел на меня прямо и грустно, не отводя взора.

— И что же, отче, и не открылись Вы никому?

— А зачем? Я схиму принял не от страха! Скит — дом мой! А в город вернулся — так то виде́ние мне было, что в Москву должен прийти. А зачем — это лишь Господу ведомо! Может, вот с тобой поговорить надо было, а может, и ещё дело какое мне назначено… Пока Господь меня на земле держит, хожу!