Бедный Павел. Часть 2

— Могу, девочка, могу! — слёзы текли из моих глаз сами. Я смотрел на неё и видел ту красавицу, что обвенчали со мной при ликовании народа. Я жалел о том, что у нас не получилось. О потерянном времени, которое мы могли бы быть вместе. Я будто видел, что всё могло быть иначе.

Ротов дал ей макового молока, и ей уже не было столь больно. Я сидел рядом с ней и говорил с ней, успокаивая её. Я рассказывал ей сказки, истории, пел ей песни. Я был с ней рядом. Это был мой долг. Долг супруга, долг императора.

Сколько часов я провёл там, я не знаю. Потом она начала рассказывать мне о себе. Наконец, я смог понять её настоящие мысли. О её детстве, о суровой матери, которая только прикидывалась доброй, об Алиеноре Аквитанской[153], которую ей всегда выставляли примером женщины, что правит миром, о её предназначении стать великой императрицей. Боже, какими глупостями забили ей голову!

Она сама смеялась над своими былыми мыслями, над само́й собой, над той прежней Прасковьей, что легко повелась на посулы Дашковой. Я даже ещё больше возненавидел эту бывшую мамину подругу, которая научилась отлично внушать другим людям нужные ей мысли. Решительно, ей не сто́ит жить, ибо она воплощение зла!

А потом настала тишина.

Я понял, что Прасковья уже не дышит. Она ушла. Возможно, в лучший мир. Я встал, отпустил её руку, вышел вон. Все всё поняли. Мама бросилась ко мне, пытаясь успокоить. Но мне это не требовалось. Было острое сожаление о несбывшемся.

— Бедная девочка! Бедная маленькая девочка! — думал я.