Аз есмь царь. История самозванства в России

ОТКРОВЕНИЯ АЛЕКСАНДРА II

В ноябре 1861 года, то есть уже после отмены крепостного права, прусский посланник в Санкт-Петербурге Отто фон Бисмарк докладывал своему правительству о встрече с глазу на глаз с российским императором. Мысль о необходимости советоваться с подданными, не входившими в его близкий круг, говорил ему Александр II, «сама по себе не вызывает возражений; более широкое участие именитых представителей дворянского сословия в государственных делах ничего, кроме пользы, принести не может. Трудность, вернее невозможность претворения этого принципа в жизнь заключается в историческом опыте, показывающем, что ни в одной стране не удалось удержать развитие либерализма в определенных границах, за которые ему выходить не должно. <…> Во всей империи народ и теперь еще видит в государе владыку и отца, Божьего помазанника на земле. Эта вера, почти не уступающая религиозному чувству, совершенно не зависит от личной преданности кого-либо из подданных ко мне. <…> Отречение от абсолютной власти, которой облечена моя корона, ослабит ауру власти, которая держит в повиновении наш народ. Если бы я позволил представителям дворянства участвовать в правительстве, я бы ограничил его полномочия без какой-либо компенсации».

Русский император с поразительной прямотой открыл гостю самую суть коллективных представлений власти в своей стране, отделив абстрактную фигуру царя, царя как функцию («народ видит в государе владыку и отца, Божьего помазанника на земле»), от каждого конкретного монарха («эта вера не зависит от личной преданности кого-либо из подданных ко мне»). Упоминание царем личной преданности показывало, что ему была ведома оборотная сторона такой веры, то есть что религиозное представление и все, чем оно чревато, вроде требований, предъявляемых к царю абстрактному, оборачивалось обвинениями в адрес каждого конкретного царя, виновного в глазах народа в несоответствии этим требованиям. Менее оригинально, но оттого не менее важно его суждение о всецело религиозном характере народных представлений относительно абстрактного образа власти. И наконец, царь расставил все точки над i: он не собирался даже слегка приоткрыть дверь современной политике и принять принцип политического представительства, даже если последнее ограничивалось только высшим дворянством.