ДВА ЯЗЫКА
Слова Мишле подводят нас к довольно-таки трагическому моменту в русской истории. Признание французского писателя перекликается с рассказом русского романиста Н. Н. Златовратского, который примеривал на себя роль этнолога, отмечая при этом собственную неспособность понять родной язык, общую для всей русской элиты.
«Вот уже второй день, как у нас идет сход за сходом. <…> Кто-то махает руками, нагибается всем туловищем, кричит что-то весьма убедительно, замолкает на несколько минут и потом опять принимается убеждать. Но вот вдруг ему возражают, возражают как-то все сразу, голоса подымаются выше и выше, кричат в полное горло <…>. Вот уже идет третий сход, я напрягаю все внимание и только чуть-чуть начинаю понимать, в чем суть. Я нарочно не расспрашивал никого, о чем толкуют наши мужики. Мне хотелось непосредственно постигнуть суть деревенского схода и посмотреть, какой эффект производит он на свежего интеллигентного наблюдателя. Признаться сказать, мое положение было очень глупое. Воображаю, какое глупое выражение было и на моем лице, когда, после двух часов присутствия вблизи схода, я уходил совершенно отупелым, не имея сил связать ни одного ясного представления о происходившем. Между тем каждый из мужиков, несколько раз отрываясь от прений разными хозяйственными случайностями, вроде, например, того, что телка, задравши хвост, вырвется со двора – и оратор схватывает на половине своей блестящей речи кол и бросается загонять ее; или пузатый двухлетний сынишка ревет благим матом, теребя отца-оратора за порты – и оратор принужден произвесть родительское воздаяние, прежде чем окончить свою речь; несмотря на все это, несколько раз отрывающийся от прений оратор врывается в беседу вновь с ясным пониманием всего, что происходило без него. Вообще, эффект был поразительный. Целый час напряженного внимания, и в конце полное сознание, даже обидное сознание одного только, что, видя перед собой совершающийся жизненный процесс, вы лишены всякой возможности в нем участвовать. Эти люди – совсем другие люди, чем вы; эти речи стоят вне вашего постижения; из посылок делаются выводы, как раз противоположные тем, какие логически делаются в вашей собственной голове. Сто раз в продолжении часа ловишь ариаднину нить, думаешь – вот, начинаю понимать, и вдруг неожиданно кто-то вспоминает о тетке Нениле да дедушке Ермиле, которые когда-то были к этому вопросу прикосновенны – и вновь нить потеряна, и вновь все заволокло туманом. В особенности характерна была по своему поразительному эффекту последняя, четвертая, сходка <…>. Тут собралась, кажется, вся деревня <…>. Прения на сходке шли, брань крепчала все больше и больше. Старики, обыкновенно сидящие на завальне, и те поднялись все и, сердито стуча кулаками, как петухи налетели друг на друга <…>. Ну, думаю, сейчас в колья <…>.
Вдруг сходка смолкла; только слышались одинокие голоса, что-то больше ворчавшие про себя.
– Что же это? – в удивлении спросил я Алешку. – Кончили?
– Кончили!… Слава-то господи! Развязались с грехами.
– И решили уж?
– Решили!
– Да когда же?
– Вон – видишь, половина разошлась, половина – отдыхать уселась <…>.
