Искра войны [СИ litres]

Но Момо их не слушал, а бежал уже вслед за девушкой, пока та не поднялась на холм по протоптанной в траве дорожке. Он настиг ее, обошел справа, залюбовавшись гордым профилем.

– А меня… Меня Галь зовут!

– Мне все равно, как кличут незнакомца, который прямо сейчас уйдет… – ответила норовито прачка и вздернула нос, отвернулась в противоположную сторону.

– А если не уйдет?

– Тогда я уйду, раз такой достопочтенный тут нашелся!

– А я следом, – рассмеялся задорно Момо и ближе скакнул.

– Вот и хорошо. Как раз с моим отцом познакомишься. И двумя братьями-кузнецами, – вздернула бровь Барбая.

Момо тут же осекся, застыл, как дерево, и почесал шевелюру. С двумя братьями встречаться как-то не хотелось – неприятная была бы встреча. Тем более у кузнецов руки обычно, что дубины. Но Барбая уже почти поднялась на гребень холма. Закатное солнце подсветило ее девичий стройный силуэт – и Момо понял, что с братьями он что-нибудь придумает, и снова догнал ее.

– Я, между прочим, прибыл с севера, красавица Барбая! – важно возвестил он и надул щеки. – Где сражался с чудовищами!

– Да что ты… – ухмыльнулась та.

– Да-да! Меня одна гарпия даже по лицу полоснула своими когтищами, но я вырвал ей хребет, вот как срываю тебе, диво прелестное, цветочек!

И Момо со слащавой улыбкой отбежал, нагнулся, чтобы сорвать один из последних в этом году цветков астры, ало-розовый. И вручил его Барбае. Однако она цветок не приняла.

– Нашел тут подарочек… С земли сорвал… Ты бы грязь еще мне подарил! Или листья с дерева! – с насмешкой в голосе заметила прачка. – Вот если хочешь сделать ладное дело, а не свою пустышку, то бадью мою понеси!

А взор ее, между тем, смягчился – уж больно мило выглядел неуклюжий северянин, по-детски заглядывающий в глаза и лепечущий всякую неразбериху, лишь бы обратить на себя внимание. «Еще помучаю его, – подумала прачка. – Коль понравилась я ему, то стерпит. А там, гляди, и веревки свить можно будет с этого молодца».

Так Барбайя и шла к прачечной, намеренно выбирая самую длинную тропу, петляющую меж рожковых деревьев, чтобы Момо скакал вокруг нее с тазом в руках и рассказывал небылицы. И прачка слушала их и ухмылялась, думая, стоит ли давать шанс этому городскому плуту? «Авось и побогаче того торговца будет, – размышляла она. – Надо приглядеться. Уж больно красив для нищего. Может, и на платьишко его раскручу, как тряпку, или на сандалики. Тот торгаш-то жадный оказался, а мне такие не нужны».

Так они и скрылись за горбатом холме, пропав от взора других прачек, которые вереницей растянулись от реки, неся на себе бадьи, щетки, палки и стиральные доски. И каждая, глядя на заносчивый вид Барбаи, втайне завидовала ей и ненавидела, не понимая, чем такая заноза может всем нравиться.

Вернулся Момо домой как раз во время последнего звона колоколов. Вернулся он взмыленным, красным, потому что бежал из последних сил, чтобы успеть до закрытия ворот. И хотя лег он в постель в своей комнатушке, но мыслями оставался еще там, на зеленом холме, у Барбаюшки. И заснул он не сразу, смакуя ее изящные запястья, ее шелковистые волосы, собранные под чепцом. А проснулся уже напрочь влюбленным, ибо юные создания всегда подвержены внезапной любви сильнее, чем простуде. Это только с годами все складывается наоборот.