До встречи в Бомбее [Meet Me in Bombay]

Но на улицах Мэдди часто чувствовала на себе укоризненные тяжелые взгляды индийцев, и ей было уже не так комфортно ходить везде одной, как раньше.

— Тогда перестань это делать, — уговаривала ее Делла. — Пожалуйста. Ради твоего же собственного спокойствия.

Но она не могла перестать. Все эти годы она часами просиживала в одиночестве среди стрекоз и цветочных клумб в Висячих садах на той самой скамейке, где они однажды сидели с Люком. Она представляла себе, что он рядом, слышала его голос, говоривший: «Дай-ка подумать, чем бы тебя отвлечь», и смотрела вдаль на море и на город, который без него сделался таким пустым. И чем дальше, тем больше она боялась, что он никогда не вернется в этот город. Иногда по ночам ей не спалось, и она потихоньку выходила с родительской виллы, шла через дышащий паром, скрывающий от посторонних взглядов лес и ехала на рикше до его бывшей квартиры. Там она проводила подушечками пальцев по карнизам, смотрела сквозь закрытые ставни в пустую тишину внутри, а потом усаживалась на ступеньки у входа и сидела иногда до самого рассвета просто потому, что когда-то он тоже касался этих ступеней.

«Со мной происходит то же самое, — признавалась его мать Нина, продолжавшая постоянно писать Мэдди длинные, теплые письма. Когда Мэдди читала их, Люк словно становился ближе. — Я уверена, что уже рассказывала, как он обедал у нас прямо перед тем, как встретил тебя в Индии. Мы так чудесно провели тот день! Гуляли с Коко на пляже, выпили неимоверное количество вина у камина. Люк починил мне шкафчик на кухне. А его отца я неделями не могла допроситься хотя бы взглянуть на эту вещицу. У Люка не получилось сделать все как следует — все-таки выпито было немало, — и дверца осталась перекошенной. Порой я все воскресное утро провожу, глядя на эту дверцу. Я надеюсь, ты как-нибудь приедешь навестить нас. Мы бы очень хотели увидеть тебя, подержать наконец на руках малютку Айрис».