Жена винодела [litres][The Winemaker's Wife]

Антуан было посмеялся над ее угрозами, но что-то в лице Инес остановило его, и он согласился.

– Но ты у меня в долгу, – мрачно бросил он ей в спину, когда она уже уходила.

– Не строй иллюзий. – Она обернулась, чувствуя, как ярость прожигает ее изнутри. – Ты получишь все, что заслужил. Я не успокоюсь, пока этого не произойдет.

Он кивнул, явно восприняв ее слова как обещание, а не как угрозу. Когда дверь закрылась, Инес плюнула на ступеньку крыльца. Да, она виновата, и это бремя с ней навсегда, но ее предательство все же было неумышленным – горе и алкоголь развязали ей язык. Убил Мишеля, в сущности, Антуан. И она ненавидела его почти так же, как себя.

Доехав до брассери «Мулен», Инес взяла Давида и вошла внутрь. Эдит стояла за барной стойкой. При виде Инес с ребенком на руках ее глаза широко раскрылись. Она жестом показала на лестницу в глубине зала, и Инес торопливо пересекла ресторан, стараясь не смотреть на немцев.

– Господи, Инес, я слышала о Мишеле, – сказала Эдит, когда поднялась вслед за ней в квартиру. Она обняла подругу и погладила лобик ребенка. – Мне так жаль. Как ты? Что произошло? Это ребенок Селин?

– Да, это Давид. – Эдит коснулась руки младенца, и Инес вдохнула, собираясь с духом: – И как выяснилось, сын Мишеля.

Эдит вскинула голову:

– Что?

– Ох, Эдит, что я натворила?

Всхлипывая, Инес рассказала обо всем, чувствуя, как Эдит отстраняется, отодвигается от нее. Это физическое отвращение только укрепило Инес в ненависти к себе.

– Я не знаю, что делать. – Давид пошевелился и заплакал, и Инес достала бутылочку с молоком, приготовленным из остатков смеси, которую дала мадам Фуко.

Эдит осторожно взяла Давида, потом бутылочку и дала ему – с такой нежностью, что сердце Инес замерло. Давид смотрел на Эдит широко раскрытыми глазами, жадно глотая желтоватую жидкость, а она воркующим голосом разговаривала с ним; ее глаза тоже наполнились слезами.

– То, что ты сделала, теперь не имеет значения, – сказала она. – Теперь важно только то, что ты заботишься об этом ребенке.

– Не нужно меня утешать, Эдит. Оставь эти банальности.

– Отлично, пусть будет по-твоему. – Эдит нежно баюкала ребенка, но голос ее звучал твердо и уверенно. – Мишель был хорошим человеком. Он сделал для Сопротивления больше, чем ты можешь вообразить. Был ли он тебе хорошим мужем? Наверное, нет, но можешь ли ты сказать, что была ему хорошей женой?

– Нет, – прошептала Инес. – Конечно, нет.

– Ты ведь понимаешь, что Селин тоже умрет. – Тон Эдит немного смягчился.

Инес подняла голову. Сердце ее разрывалось от горя.

– Что? Нет, ее отправят на восток, в трудовой лагерь. – Она понимала, что обманывает себя надеждой, будто лагеря вовсе не такие, как их описывал Самюэль Кон, – места, где большинство людей бесследно исчезают по прибытии.

– Она вряд ли выживет. – В глазах Эдит блеснули слезы.

Тяжело сглотнув, Инес уставилась на собственные руки, словно ждала увидеть на них кровь, несмываемое пятно вины. Но руки были белыми, чистыми, а линии жизни на обеих необъяснимым образом уходили в бесконечность.