Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)

Пушкин со вкусом отхлебнул из рюмки и воскликнул:

— Напиток, достойный небожителей! Да, господа: умен и находчив. Я было пожаловался на бестолковую нашу цензуру, а он тут как тут: вызвался быть моим цензором! Каков его величество?

Энгельгардт растерянно подвигал косматыми бровями.

— Засим взял меня под руку, словно ведя к котильону, и, вышед из кабинета, возгласил: "Господа, перед нами новый Пушкин — мой Пушкин!"

Губы Пушкина криво дернулись, но глаза поголубели весело и задорно.

— Но сам-то ты учуял в себе сию метаморфозу? — язвительно осведомился Вяземский. — Уразумел, кто ты теперь есть: государев либо прежний?

Пушкин залился торопливым хохотком. Свирепо взъерошил баки и забормотал с таинственным видом:

— Mais attendons la fin, attendons la fin…[122] Я от бабушки ушел и от дедушки ушел, а от сера волка и подавно удеру.

Вера Федоровна переглянулась с хозяйкой, и обе рассмеялись: княгиня бойко, с явным поощреньем, Настенька сдержанно, более из вежливости. Энгельгардт с неудовольствием покосился на дочку.

Гость между тем веселел с каждым мгновеньем. Энергией веяло от его вскинутого, как у бегуна, лица, вызывающе очеркнутого раскосыми бакенбардами, и звонко расскакивался по комнатам чинного дома ясный частый смех.

Вяземский, пощелкивая щипцами для сахара, подстрекал товарища новыми остротами, то и дело подперчивая беседу рискованной двусмысленностью. Евгений беззвучно посмеивался, не сводя разгоревшихся глаз с оживившегося гостя.

— Правда ли, Пушкин, что ты затеваешь новую поэму о Ермаке? — спросил он. — Говорят, когда эта весть добрела до Парнаса, сам Камоэнс крякнул от зависти!

— Вздор, вздор. Все мои поэмы — младенченская болтовня. — На вздрагивающие губы Пушкина упало выражение мечтательного благоговенья. — Вчера мы с князь Петром у ZИnИide Волконской были. Я наконец стакнулся с Мицкевичем.

— А что Мицкевич? — вмешалась Настасья Львовна, — И впрямь так замечателен, как Полевой расписывает?

— Да, расскажи о нем, — подхватил Баратынский. — Смерть как любопытно.

— Как? Вы разве незнакомы?

— Нет.

— Бог мой — ты шутишь!

— Да нет же, — усмехнулся Евгений, задетый простодушным недоуменьем приятеля.

— Бог мой: жить в Москве, рядом… — Пушкин растерянно вскинул плечами. — Я лишь вчера зазнал его. Но я ведь изгнанник.

— Мы все изгнанники, коль пораздуматься, — буркнул Вяземский.

— Но ты согласен, князь: это изгнанник царственный! Байрону под стать!

— Пожалуй. Судьба огненная, — молвил Вяземский, угрюмо воодушевляясь. — Ребенком он выпал из окна — чудом спасли. На пороге младости полюбил самозабвенно — и был отвержен. Студентом вошел в тайное общество, стал главой его…

Энгельгардт легонько пристукнул о стол фаворитным своим стаканчиком на стеклянной ножке. Настасья Львовна нахмурилась, ее высокие скулы слегка увлажнились.

— Но что поэма его? — примирительно спросил Баратынский, — Шевырев восторгался.