Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)
- Автор: Голубков Дмитрий Николаевич
- Год: 1981
- Язык: русский
- Год: Советский писатель
- Жанр: Историческая проза
Электронная книга - «Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)». Краткое содержание книги:
— Мне не нравится, что…
— Что не нравится, ма шер? — встревожился он. — Отчего ты…
— Оттого, что меня угнетает эта приверженность к мертвецам и кладбищам, — раздраженно, чуть не плача заговорила жена. — Оттого, что дня не проходит без заупокойных бесед и напоминаний. Оттого, что…
— Но Серж валяет дурака — такая нынче мода у этих юных циников! Он попросту паясничает. Вот я его…
— Он паясничает, маменька воздыхает, ты пишешь — и все вы по-разному, но об одном! Могила; невозвратно минувшее былое; бал с отравлением; самоубийство… Смерть, смерть и смерть!
— Ах, милая, но я переделаю свой "Бал"! В нем и впрямь много зловещего. Ведь это так давно сочинилось. Я совсем иной был.
Она обхватила его шею вздрагивающими руками, зашептала, пряча лицо у него на груди:
— Милый, уедем! Милый, мне здесь не по себе. Давит что-то. И страшно — сама не знаю чего. За тебя, за нашу крошку… Уедем, Эжен!
— Разумеется, разумеется, коль ты хочешь. Покажу тебе моих друзей петербургских. Пушкин хлопочет — вот-вот в Москву из деревни выпустят…
— Ах, как славно! — Она оглянулась на дом, призрачно белеющий в косматых сумерках, и звонко расцеловала мужа. И тотчас отстранилась; недоверчиво обвела его голову стемневшим взглядом. — Но я боюсь. Опять вспомнятся тебе твои безумства. А Пушкин… Об нем столько всякого рассказывали!
Он широко улыбнулся. Ему льстила ревность жены к его прошлому, к его холостой жизни: она будила в нем мужское тщеславие и подстрекала к невинному озорству.
— Полно, полно, зяблик милый! — Он обнял ее. — Ты одна у меня. Ты былое мое, ты будущность моя. Ты родина моей души, мое небо…
— Хорошо бы к коронации поспеть, — мягко высвобождая плечи, сказала Настасья Львовна. — Соня прислала образчик чудной попелины с мушками. Пишет, что есть покамест и шалон темного цвета — из него такие прелестные капоты!
Вяземский, едко веселясь, рассказывал, что квартиры на Москве нынче дороги, как дворцы. Герцог Девонширский, прибывший на коронационные торжества, выложил Шепелеву шестьдесят пять тысяч за дом — лишь на срок празднеств — и заодно приплачивает управляющему шепелевской же фабрики еще двадцать тысяч, — чтобы не шумели машины.
— Дорогонько обходится новый государь. — Князь многозначительно усмехнулся. — Благо наше: вы в деревне отсиделись, я в Ревеле. Бог весть — может, привелось бы поплатиться и нам…
— А что в Петербурге?
— Самые кровожадные — коих, к чести дворянства нашего, немного оказалось — призывали на мятежников самые лютые пытки и казни. Большинство же судило — втихомолку, натурально, — о смягчительных обстоятельствах и полагалось на великодушие императора. — Петр Андреич оттянул галстук и ожесточенно дернул шеей. — Когда обнародовали манифест и конфирмацию приговора, всех ужасом окатило! — Князь вдруг вскочил, резко двинув костлявыми, лопатками, будто его кнутом вытянули. — Но чернь! Но жалкий, рабский народ наш!
— Полноте, зачем вы так?
— Затем, что боголюбивый народ наш счел несчастных своих предстателей шайкой разбойников и татей.
Петр Андреич запальчиво мотнул серым вихром.
— Предстатели? — задумчиво переспросил Баратынский. — Но можем ли мы с успехом предстательствовать за народ, если Россия для нас необитаема? Мы не знаем ни ее, ни народа нашего. Мы робинзоны в своем отечестве.
…Вяземский подарил Настасье Львовне копию последнего письма Рылеева к жене. Настенька читала вслух, листок прыгал в ее пальцах, она то и дело взглядывала на мужа с выраженьем ужаса и кроткого укора.
"Бог и государь решили участь мою: я должен умереть и умереть смертию позорною. Да будет его святая воля! Мой милый друг, предайся и ты воле всемогущего, и он утешит тебя. За душу мою молись богу: он услышит твою молитву. Не ропщи ни на него, ни на государя: это будет безрассудно и грешно…"
— Нет, не могу больше, — прошептала она, протягивая письмо. — Почитай ты, мой друг…
— Не надо, ангел мой, — тихо возразил он. — Полно мучиться. Ничего изменить нельзя. Ничего.
С затаенной ревностью и некоторым испугом готовилась Настасья Львовна к приему жданного гостя. Князь Петр Андреич третьего дня подлил масла в огонь:
— Слава богу, досидел, — царь сам вызвал. Ведь намеревался, проказник, в прошлом году тишком в Петербург удрать, к Рылееву наведаться! В самый кипяток бухнулся бы.
Ее успокоительно поразил облик Пушкина. Ничего демонского не было в небольшом живом человеке с прозрачными глазами, которые казались голубыми на устало-серьезном лице.