Одесса — Париж — Москва. Воспоминания художника

Я закончил рисунок, попрощался навсегда со своим дорогим, незабываемым руководителем РОСТА и, оставив двух любивших друг друга поэтов, вышел во двор, в гущу опечаленной молодежи. По притихшим улицам, растянувшись на два квартала, медленно, скорбно плыла огромная толпа. Над ней сурово возвышался обитый листовым железом грузовик с красным гробом.

Когда грузовик с красным гробом дополз до ворот крематория, его плотно окружила толпа молодежи. Все усилия милиции вытащить грузовик из крепких объятий толпы оказались безрезультатными. Грузовик стоял недвижим, будто его приковали к земле. Образовалась пробка.

Я решил зарисовать эту драматичную сцену. Когда-нибудь в будущем, думал я, неравнодушный к Маяковскому критик, увидев мой рисунок, загорится желанием написать статью о том, как молодежь хоронила своего любимого поэта.

Устроившись за толпой у кирпичной стены, я открыл блокнот и начал рисовать. Я настолько увлекся рисунком, что не заметил, как позади меня появилась молодая женщина. Приблизившись ко мне, она схватила мою руку и сильно ее сжала. Я удивленно поглядел на женщину. Это была Лиля Брик! Я не верил своим глазам. Лиля Брик!

— Как вы попали сюда? — спросил я.

— Поездом из Берлина в Москву, — ответила она, — а с вокзала прямо сюда…

Я разглядел ее. Это была не та Лиля Брик, с которой я рядом трудился над плакатами РОСТА. За несколько скорбных дней она сильно осунулась. Чтобы немного отвлечь ее от печальных переживаний, я спросил ее:

— Не кажется ли вам, Лиля, что все это — страшный сон?

— Нет, не кажется… Это страшная явь!

И, помолчав минуту, она тихо, полушепотом сказала:

— Поверьте мне, Нюренберг, если бы я была здесь — этого не было бы… Я хотел ей ответить, но ее около меня уже не было. Она быстро исчезла, точно растаяла.