Телохранитель Ее Величества 3. Страна чудес [АТ]

Так почему я должен быть благодарным? Что корпус сделал для меня эдакого, чтобы я его полюбил, считал родным домом? Что он дал кроме ненависти и ощущения безысходности?

Я почувствовал, что захлебываюсь и сбавил обороты — алкоголь, помноженный на ярость — плохая игрушка. Особенно учитывая, побочные эффекты модификации.

— Да, мне некуда было идти, везде ждала бы засада, — продолжил я почти шепотом. — Мне и сейчас некуда идти, несмотря на то, что королева отпустила. Вы отпустите, да, и она и вы, но мне по-прежнему НЕКУДА от вас идти. Вы просто не оставляете выбора.

— Так почему я должен вас любить, если вы держите меня силой? — вновь взорвался я, теряя контроль. — Эдакой благородной и добровольной, но на самом деле просто хитрой силой? Ведь отсутствие альтернативы, это тоже верёвка! Цепь, ошейник, удерживающий крепче металлических оков! И ваше вчерашнее испытание гораздо более прочный поводок, чем все цепи из сверхсплавов вместе взятые!

Да, я ненавижу вас. Вас всех. Тебя, Мишель, прочих. Ненавижу и девчонок. Каждую в отдельности — нет, вот, ту же «чёртову дюжину» по отдельности люблю. Но корпус в целом — ненавижу.

— Я вернусь. Побуяню и вернусь, — оскалился я. Подожду, пока из меня выйдет эта пресловутая злость, пока не стану адекватным. Но Катюш, ненависть просто так не уйдёт, даже не надейся. Ты хотела это услышать — ты услышала. И мне почему-то легче не стало.

— Мы делаем тебя сильным, — произнесла Паула. Она была неуверенна в этих словах, но лишь как передатчик. Катарина — вряд ли. — Ты вырос до невиданных, непредставимых ранее величин…

— Потому, что я вам нужен, — зло перебил я. — Я лишь ВАШЕ оружие, ваш клинок, а клинок должен быть остро наточен. Почему клинок должен быть благодарен тому, что его исправно точат?

Вновь усмехнулся.

— Знаешь, когда тебя «ушли», я пришёл к Мишель. Просил, чуть ли не умолял, чтобы они прекратили мою травлю «сорок четвёртыми». Я был слабее противниц, объективно слабее, они просто обязаны были меня убить, и я до сих пор не понимаю, почему этого не произошло. Но они отказались. Потому, что клинок должен быть острым, и плевать, что при закалке может сломаться от излишнего усилия.

Вам плевать на меня, как на человека. Вам нужно только достижение собственных целей. Так повторюсь, почему я должен любить тех, кому на меня плевать?

Она молчала.

— Вы — властные сучки, заигравшиеся в «солдатики». И я ненавижу вас потому, что мне так хочется. И моя благодарность за возможность получить новые способности умения и знания никак с этой ненавистью не пересекаются — лежат в разной плоскости.

— Это обида, Хуан, — усмехнулась Паула. Совсем как Катарина. — Просто детская обида. Это нормально, когда тебя подставляют. Для того мира, куда тебя готовят — нормально. Тяжело в учении — легко в бою.

Я отрицательно покачал головой.

— Пусть так. Но я только что совершил первое убийство. Неправильное, так не делается, но именно это и было нужно — чтобы вывести меня из себя. А перед этим меня самого пытались убить такие же ваши марионетки, как и я сам. А после этого я был вынужден выпендриваться, строя из себя шута, клоуна, играя с гранатами на построении, защищая собственных убийц.

Ты хотела, чтобы всё это дерьмо всплыло — оно всплыло. И шандарахнуло. Да, ты права, возможно, я переболею и всё пройдет, но пока не прошло я хочу похандрить. И не думаю, что тебе стоит мешать.

— Одна сеньора недавно сказала замечательную фразу. «Настоящая мать — это женщина, которая делает так, чтобы её ребенок был сильнее, даже если ему от этого больно», — задумчиво произнесла Паула. Я же мысленно представил ехидную интонацию Катарины, с которой она это говорила. Покачал головой.

— Даже догадываюсь, что за сеньора. Но нет, она не права. Права, но не совсем. Настоящая мать это та, которая ЛЮБИТ своё дитя, как бы она его ни воспитывала. И к вам это не относится.

— Сколько дней мне отмерили? На акклиматизацию и успокоение? — резко перевёл я тему.

— В пределах недели, — ответила Паулита похоронным голосом. Не ждала такого разговора? Да уж, плохо быть марионеткой и при этом думающим человеком. — Не больше.

— Я успею. — Я поднялся. — Побуяню, успокоюсь и вернусь. Можешь не провожать.

Поднял голову. Марина лежала рядом, обессиленная. Я чувствовал, она сейчас уйдёт. Придет в себя и уйдёт. И мы больше никогда не увидимся. Чего мне очень не хотелось.

Судя по дате на браслете, мы кувыркались тут почти два дня. Два дня непрекращающейся разнузданности на грани фола. Теперь, когда в голове прояснилось, как тогда, в Центральном парке, я мог, наконец, обдумать своё положение и что чувствую. Чувствую вообще, не только по отношению к ней.

Корпус… Из нечто абстрактно мифического он превратился… В нечто мизерное и малозначимое. Не стоит относиться к нему так, как я делал это перед испытанием кровью. Он не единственная и не самая главная часть моей жизни. Важная, да, но не нужно ставить на него всё. Это важный урок, но решение на мучавшее меня уравнение подсказала не всезнающая Лока Идальга, а мерно сопящая рядом девочка из Северного Боливареса.

Впрочем, не только она.