Эдипов комплекс. Мама, я люблю тебя

Естественно, что ребенку недостает существенной части в понимании сексуальных отношений до тех пор, пока для него остаются неоткрытыми женские гениталии.

«24 апреля мне и моей жене удается разъяснить Гансу, что дети вырастают в самой маме и потом они при сильных болях, с помощью напряжения, как Люмпф, выходят на свет.

После обеда мы сидим перед домом. У него наступило уже заметное улучшение — он бежит за экипажами, и только то обстоятельство, что он не решается отойти далеко от ворот, указывает на остатки страха.

25 апреля Ганс налетает на меня и ударяет головой в живот, что случилось уже однажды. Я спрашиваю его, не коза ли он. Он говорит: „Нет, баран“. — „Где ты видел барана?“

Он: „В Гмундене. У Фрица был баран“ (у Фрица была для игры маленькая живая овца).

Я: „Расскажи мне об овечке — что она делала?“

Ганс: „Знаешь, фрейлейн Мицци (учительница, которая жила в доме) сажала всегда Анну на овечку, так что овечка не могла встать и не могла бодаться. А когда от нее отходят, она бодается, потому что у нее есть рожки. Вот Фриц водит ее на веревочке и привязывает к дереву. Он всегда привязывает ее к дереву“.

Я: „А тебя овечка боднула?“

Ганс: „Она вскочила на меня; Фриц меня однажды подвел. Я раз подошел к ней и не знал, а она вдруг на меня вскочила. Это было очень весело — я не испугался“.

Это, конечно, неправда.

Я: „Ты папу любишь?“

Ганс: „О, да!“

Я: „А может быть, и нет“.

Ганс играет маленькой лошадкой. В этот момент лошадка падает. Он кричит: „Упала лошадка! Смотри, какой шум она делает!“

Я: „Ты немного злишься на папу за то, что мама его любит“.

Ганс: „Нет“.

Я: „Почему же ты так всегда плачешь, когда мама целует меня? Потому что ты ревнив?“

Ганс: „Да, пожалуй“.

Я: „Тебе бы, небось, хотелось быть папой?“

Ганс: „О, да“.

Я: „А что бы ты захотел сделать, если бы ты был папой?“

Ганс: „А ты Гансом? Я бы тогда возил тебя каждое воскресенье в Лайнц, нет, каждый будний день. Если бы я был папой, я был бы совсем хорошим“.

Я: „А что бы ты делал с мамой?“

Ганс: „Я брал бы ее тоже в Лайнц“.

Я: „А что еще?“

Ганс: „Ничего“.

Я: „А почему же ты ревнуешь?“

Ганс: „Я этого не знаю“.

Я: „А в Гмундене ты тоже ревновал?“

Ганс: „В Гмундене — нет (это неправда). В Гмундене я имел свои вещи, сад и детей“.

Я: „Ты можешь вспомнить, как у коровы родился теленок?“

Ганс: „О, да. Он приехал туда в тележке. (Это, наверно, ему рассказали в Гмундене. И здесь — удар по теории об аисте.) А другая корова выжала его из своего зада“. (Это уже результат разъяснения, которое он хочет привести в соответствие с „теорией о тележке“.)

Я: „Ведь это неправда, что он приехал в тележке, ведь он вышел из коровы, которая была в стойле“.

Ганс, оспаривая это, говорит, что он видел утром тележку. Я обращаю его внимание на то, что ему, вероятно, рассказали про то, что теленок прибыл в тележке. В конце концов он допускает это: „Мне, вероятно, это рассказывала Берта, или нет, или, может быть, хозяин. Он был при этом, и это ведь было ночью — значит, это все так, как я тебе говорю; или, кажется, мне про это никто не говорил, а я думал об этом ночью“.