Герой спешит на заседанье,Как на любовное свиданье,Одной надеждою томим –Случайно свидеться с самим.Познать божественную муку,Пожать ответственную рукуИ, ощущая эту честь,Удостовериться: я есть! –Я не зачеркнут, не угроблен,Я завизирован, одобрен,Мой сын не будет сиротой,Жена – веселою вдовой.
(«ЦДЛиада»)
Так вот – как Александр Николаевич начал говорить про молодых поэтов, как начал сыпать их стихами не по бумажке, как стал разбирать строку за строкой, – так сразу же вдруг воцарилась тишина. Пришедшие «отсиживать» стали сидеть, слушавшие вполуха – заслушались. Это был звездный час Александра Николаевича.
Но порученную ему антисофроновскую статью он написал так, что и понять было трудно: двойственное впечатление – с одной стороны, с другой стороны, но в целом что-то не то.
Если был неприкасаем Софронов, то и Панферова тоже было мало желающих трогать. Так Ермилов, которого в этот момент Бог явно хотел наказать, двинул рати сразу против двух противников – они тут же объединились перед угрозой неожиданного нападения. А дело происходит в 1950 году, близится пленум Союза советских писателей, где каждому должно быть воздано. На что оставалось рассчитывать Ермилову? Ясно на кого: на Фадеева. Я думаю, «Сашенька» своего озорника «Вовку» в обиду не дал бы – как не давал раньше. Но! Этому союзу «но» немало посвящено всякого рода грозных определений, и у Шекспира, кажется, – не в этом дело. Тут-то и является это самое невообразимое «но». В. В. Ермилов не нашел ничего лучшего, как повздорить с А. А. Фадеевым о МХАТе. А после того как они заспорили, разгорячившийся Ермилов врезал Александру Александровичу, что Художественный театр состоит чуть ли не из одних маразматиков. Каково-то было слышать Фадееву такие обидные речи, если учесть, что Ангелина Осиповна Степанова была его законной половиной. Ясно, что оскорбление нанес «Вовка» своему закадычнейшему другу «Сашеньке» почище «Гусака».
С гусаком в груди и с жаждой мести Фадеев выходит на трибуну пленума Союза советских писателей. Не могу точно сказать, какой это был по счету пленум, кажется, 13-й… Повторяю – дело происходило в 1950 году.
Здесь, я чувствую, просто накатывает на меня, как волна, как слеза, лирическое отступление…
…Мне 75 лет. И чего же я только не переносил! Куда меня только не забрасывало!.. Однажды даже занесло в ряды КПСС, но потом, правда, разобрались и выдворили – раз и навсегда, чтоб неповадно было. Как хорошо сказал Маяковский,
Было всякое:и под окном стояние,письма (в комиссию партийного контроля. –
З. П.),тряски нервное желе…
Вот! «Тряски нервное желе». Лучше не скажешь. На скольких заседалищах я ни бывал в своей жизни – партийных, беспартийных, закрытых, полузакрытых, – никогда я не присутствовал на такой нервной желеобразной «тряске», какую представлял из себя пленум Союза советских писателей 1950 года. Как любил говаривать Ираклий Луарсабович Андроников, старики не упомнят. Как сказал бы Тарапунька Штепселю, такого не було.
Начать с того, что «нервное желе» не было единой, плотной массой, а делилось на группы, разряды, виды и подвиды. С одной стороны, мы, литгазетчики, соратники Ермилова, которых называли не «Серапионовы», а «Скорпионовы братья». Скажу прямо – «тряска» у нас была. Да и как ей не быть? «Встреча двух гангстеров» – Ермилова и Панферова – в редакции «Литературной газеты» мира между ними не принесла, да и не могла принести. А что поднялось после ермиловской статьи «О дурном сочинительстве»…
Надо отдать справедливость софроновцам: в их рядах царило спокойствие. Это мы, бедолаги, не знали, что еще учудит Ермилов, кого еще заденет, шмякнет, брякнет, а они-то, софроновцы-огоньковцы, знали, что Анатолий-то Владимирович – и в этом его сила – человек предсказуемый, и заранее можно было ожидать, что он предпримет – не будет никого шмякать, а всего лишь только звякнет по вертушке кому следует, – и этот звяк будет почище любого шмяка.
Вообще, скажу для тех, кто не совсем представляет, кем и, главное, чем был Софронов в ту пору: слово «авторитет» здесь, ясное дело, не подходит, но власть он имел самодержавную. Жене Вадима Кожевникова приписывали изречение: «Писатель без власти – не писатель». Так вот Софронов и власть имел, и деньги – он стоял во главе не только «Огонька», но и издательства. А это значило, что он мог расплачиваться со своими дружками гонорарами издательства, не беспокоя свой личный карман.
