Настоящий джентльмен. Часть 1

Тем временем в нашем концлагере творились настоящие зверства. Был побег, как прописано в сценарии, беглецов застрелили и с воспитательной целью повесили их вверх ногами на плацу [14].

Перед собравшимся зеками под проливным дождем комендант лагеря произнес прочувствованную речь, полную любви к социалистической Родине и ее справедливым законам. Речь на русском была импровизированная, исполнял ее мой приятель и коллега Гена Покрасс. Актерские способности Гены я приметил давно. Мы познакомились на Би-би-си. Я был из Ленинграда, Гена из Москвы, но в Буш-хаусе нас сразу объединило общее прошлое. Море и флот.

Морскую дружбу сухопутному человеку не объяснишь, а моряку ее и объяснять не нужно. Как говорил Гена в трудных случаях — «все пропьем, но флот не опозорим!»

Был он неукротимым оптимистом и умел видеть смешное во всем. Помню рассказы Гены о том, как перед отъездом из Союза он подрабатывал «литературной поденщиной». Писал автобиографии военным чинам в отставке, сочинял их жизнеописание от первого лица.

Одна такая книжка для генерала от авиации была названа по-советски помпезно — «Идти с набором высоты!» Мы придумали жест — ладонь правой руки, как самолет, идет вверх, набирая высоту, и приветствовали этим жестом друг друга, встречаясь в полутемных коридорах.

Гена был страстным любителем и большим знатоком русской грамматики. Всякие ошибки текста или речи, которые иной раз допускали коллеги, его очень задевали, особенно неправильные ударения.

К изучению английского он подходил с такой же педантичной скрупулезностью. В нагрудном кармане пиджака у него всегда лежали карточки с идиоматическими выражениями, которые он непременно повторял в поезде по дороге на работу и домой. За разъяснением непонятного мог иногда обратиться к какой-нибудь симпатичной попутчице в вагоне. Но все это, как говорится, было до свадьбы, до приезда в Лондон супруги Гали и сына Миши.

У Гены была безупречная дикция и красивый сочный баритон. Мы с ним однажды сделали хулиганский проект, Гена великолепно зачитал на ленту неприличную поэму Баркова про Луку Мудищева, а я положил это на драматическую музыку Римского-Корсакова, «Ночь на Лысой горе».

И вот теперь он — по-моему, блестяще — играл роль начальника лагеря. Зэки сыграли над ним злую шутку, столкнули его в открытый сортир. Я стоял рядом с режиссером. На лице Гены в этот момент одновременно отразились возмущение, гнев, растерянность и унижение. Эту сцену я не забуду никогда. К сожалению, эпизод этот вырезали, но своей памятью я поделился с вами, и она теперь не умрет.

Гена писал рассказы, пьесы, даже как-то замахнулся на роман. Особенно хорошо ему удавались диалоги. Эту писательскую зоркость и наблюдательность Гена применял и к себе. Для литератора Гены сам Гена был лишь еще одним персонажем.