Комсомольский комитет

Павел нехотя ответил:

— От нашего Ивана Пахомовича ты ни одного рабочего не дождешься.

— И не надо. Сейчас в заводе каждый человек на счету. Сами построим!

— Ну уж это ты, Соня, прости, ерунду говоришь. Все равно без квалифицированных штатных куда мы? Наберем мальчишек, комсомольцев! Дисциплины никакой не будет… Ты не думай, Соня, что я против стадиона, я сам думал о нем, еще когда был секретарем, но ведь так же мы его никогда не построим!

— Если по такой дорожке идти, — сощурив синие глаза, сказала Соня, — нам не нужно заниматься физкультурой: на заводе инструктор-физкультурник есть. И культмассовой работой профсоюз занимается.

Вдруг Соня замолчала. Она увидела Ивана Овсянникова. А Иван бродил между столиками. «Может быть, меня ищет?» — подумала Соня.

Иван и в самом деле искал Соню, ему сказали, что она в столовой. Ему не хотелось ни переодеваться после смены, ни идти домой. Только видеть Соню Цылеву, услышать ее ровный-ровный ласковый голос. Улучив минуту, когда Иван заглянул в другой зал, Соня подбежала к ребятам из первого цеха.

— Коля, — сказала она парнишке, с которым Овсянников иногда ходил в кино, — отведи, пожалуйста, Ивана домой.

Тот был близорук и, приподняв очки, сказал с ученым видом:

— Сам дойдет. Подумаешь, две ночи не спал.

— Да? — озадаченно проговорила Соня. — Все равно уведи.

Смутные догадки мелькали у нее в голове. Неужели из-за нее Иван после смены ночь не спал. Соне очень хотелось подойти к Овсянникову, ей было жаль, что он уезжает, и в то же время она чувствовала, что не стоит подходить. Может быть, это будет для него слишком больно?

Николаю идти не хотелось, весело было в компании, да и сейчас официантка должна была принести кисель, а сладкое он любил. Однако Соня, боевая и требовательная, но вместе мягкая и простая, так поставила себя с комсомольцами, что ей трудно было в чем-либо отказать. Николай поднялся. Соня села на его место и отдала официантке свои талончики. Ребята тем временем съели кисель.

Пескарев кивнул Корнюхину на стакан Николая.

— Придется тебе.

— Чего же добру пропадать! — пробасил Корнюхин и выпил кисель Николая.

— Как вы будете реагировать, Сонечка, если вам сказать, что Мишка съел сегодня тринадцатый стакан жидкости? — обратился Пескарев к Соне.

После лекции на Пескарева в заводе, что называется, показывали пальцами. «Боря Н.» — так стали называть и Пескарева и других похожих на него парней.

Пескарев хоть и пытался «не обращать внимания» на товарищей, но постепенно как рукой сняло с него чванливость. Митька состриг свой перманент, ослепительно белое кашне заменил пестрым и мягким, которое гораздо больше шло к его черному пальто, и сам стал проще, лучше. Пескарев, кажется, начал понимать, что такое действительно хорошие манеры. Но он снова перебарщивал, стараясь говорить «культурно»: вместо «я думаю», например, говорил «я реагирую»; если спрашивали, сколько времени, он отвечал не «две минуты, скажем, шестого», а «две минуты восемнадцатого».