Комсомольский комитет

Только что прогудел гудок. В столовой до отказа набилось народу.

Шурка Веснянкин прибежал прежде других рабочих, он купил талончики для себя и для товарищей. Комсомольцы, сдвинув табуреты, шумно сели за один стол. «Для аппетиту» перед обедом Шурка взял каждому по стакану простокваши.

— Что это — один стакан, — разочарованно сказал Корнюхин, выбирая ложечкой остатки.

— А десять стаканов съешь?

— Съел бы, — равнодушно сказал Корнюхин.

— Спорим, не съешь? Поспорили.

На столе стыл обед Корнюхина, а ребята, съев щи, уписывали котлеты и с восторгом смотрели, как Мишка, лишь слепка покраснев, допивал десятый стакан.

— А еще? — млея от изумления, спросил Шурка.

— Если есть в буфете, так давай.

Шурка подумал и махнул рукой:

— Ну тебя, еще лопнешь.

Мишка сказал:

— Тяжело, — и погладил рукой живот.

Что взять с Шурки? Ребята советовали Михаилу заставить его сплясать или спеть петухом. Или чтобы после работы Шурок сыграл на баяне подряд десять вальсов. Но Михаил только равнодушно махнул рукой.

В столовую вошел Иван Овсянников. Иван работал в ночную смену, и ему давно уже полагалось спать. Но он даже не переоделся со смены. Из-под расстегнутой спецовки у него виднелась грязная выцветшая майка. Из-под лихо заломленной кепки на лоб падали растрепанные черные волосы. Иван, пошатываясь, искал кого-то, и казалось, что он вдребезги пьян. А ведь Иван давно уже не пил! Увидевший его Пескарев даже обрадовался, что Иван появился в таком безобразном виде.

— Посмотрите, пожалуйста, на вашего активиста Ваньку Овсянникова — наклюкался! — презрительно выговорил Пескарев.

Иван услышал.

— Чего врешь? — подойдя к Пескареву, вызывающе спросил он, держась на ногах хорошо и говоря совсем твердо.

— Вань, ты совсем не пил? — притворясь доверчивым, вмешался в разговор Веснянкин.

— А докажешь, что пил?

— Ой, Ванька-а!.. Кепку-то ты задом наперед надел!

Если бы Овсянников схватился за кепку — кепка была надета правильно, — все бы рассмеялись и, пожалуй, поверили догадке Пескарева. Но Иван сунул руки в карман, презрительно посмотрев на Пескарева, и направился в другой зал. Иван был трезв, но он не спал две ночи, работая в смене, и не отдыхал днем.

А Соня Цылева, радость и горе Вани Овсянникова, стояла в это время возле буфета. Буфетчица хотела продать Соне талончик без очереди, но Соня отказалась и заняла очередь.

— Павлик, и ты здесь! — воскликнула она, увидев, что стоит за Павлом Куренковым.

— А, Соня! — сказал Павел и первый раз, может быть, за много месяцев, с искренней приветливостью посмотрел на Соню.