Право на одиночество

24

Всё воскресенье я думала о том, что случилось после дня рождения Алисы между мной и Громовым. Нервничала, переживала, анализировала, пыталась представить, как теперь мне вести себя с ним…

Ждала понедельника. И когда пришла на работу, оказалось, что Максим Петрович взял отпуск до конца июля.

Я сама не поняла, почему это известие причинило мне такую боль. Ушёл в отпуск почти на три недели, не предупредив никого, даже меня. Это было очень похоже на побег. Но отчего? Или… от кого?

Я так рассердилась, что дала себе слово – все эти три недели не думать о Максиме Петровиче. И поэтому каждый раз, когда я начинала его вспоминать, била саму себя по рукам. Нужно ли говорить, что уже к концу первого дня обе руки были в синяках? Но и количество запретных мыслей стремилось к нулю.

В отсутствие Громова я была вынуждена исполнять обязанности главного редактора. А так как настроение все эти недели у меня скакало где-то между «очень плохим» и «ниже плинтуса», доставалось всем, начиная со Светочки и заканчивая уборщицей.

За всеми своими переживаниями я как-то не заметила, что Молотов больше не присылает мне подарков. И вспомнила об этом, когда Светочка спросила, с каких пор «этот навязчивый бабник больше не закидывает тебя сладостями и прочим».

Все мои мысли вертелись вокруг рабочих вопросов, а в те редкие мгновения, когда я позволяла себе думать о чём-то другом, из мужчин они предпочитали Громова. Про Молотова я уже успела забыть. Даже удивительно, что когда-то я ходила на встречи с ним, и эти встречи мне нравились. Впрочем, не более, чем встречи с Аней или Антоном.

Антон… Наверное, если бы не его поддержка, я бы впала в уныние. Я ничего не рассказала ему, но этого и не требовалось – друг безошибочно понял, что с его пчёлкой что-то творится.

Я была обижена на Громова. Обида – единственное слово, которым я могла бы назвать своё состояние. Почему он уехал, не сказав не слова? Хоть бы предупредил! И к чему была эта вечерняя сцена?

Я не так глупа, чтобы отрицать очевидное – если бы Громов проявил настойчивость, то я вряд ли устояла бы перед искушением… Несмотря на все свои убеждения…

Эта мысль пришла ко мне не сразу, а спустя две недели после отъезда Максима Петровича. В тот день я непозволительно много раз хлопала себя по руке, возвращаясь в мыслях ко дню рождения Алисы.

Понимание пришло тупой и резкой болью в затылке, словно меня ударили большим камнем по голове. Я вдруг осознала, что мне уже почти плевать на Алису, на жену Громова, мне плевать на всё – я просто хочу, чтобы этот мужчина вернулся в мою жизнь. И… я хочу быть его женщиной.