You love me anyway (SORORATE) (СИ)

Когда Лука и его люди оказались в заведении, Эдит окинула его спешащим прочь взглядом и внезапно поняла, что Алфи рядом с ним выглядел как бедный родственник, и она догадалась, что Алфи почувствовал то же самое, что и она. Рядом с Лукой Алфи выглядел тем, кем он и был на самом деле: достаточно возрастным, с морщинками и чуть засаленными волосами. У него был хитрый взгляд мошенника с ехидным блеском. Когда она выскочила на улицу, без препятствий проскочив через толпу, к осознанию её пришло, что Алфи Соломонс, в конце концов, не такой уж и большой подарок. Ему было куда стремиться.

Стоя за стойкой, Бриттон внимательно следил за перепалкой, инициатором которой стал Алфи Соломонс, бросив вызов Луке Чангретте. Мужчины спорили из-за одной женщины и делили детей. Бриттон посмотрел на стоящего рядом с ним цыгана и на то, с каким интересом он глотал факты из чужой биографии. Алфи кидал козыри в свою пользу, а Лука хватал их и было видно, что его терпение было на пределе. Наконец, схватив со стойки бутылку виски, Лука швырнул её в Алфи и тот увернулся.

Цыган, следя за творящимся, снова наполнил свой стакан виски и ещё раз отхлебнул.

Алфи почти наслаждался тем, что смог вывести Чангретту из равновесия. Лука знал, что он побеждён, и всё же это просто не укладывалось у него в голове. Он схватил Алфи за пиджак с бешеной силой и толкнул его спиной к стене. Алфи ухмылялся, и Лука почувствовал, как воздух покинул его желудок от гнева.

— Утешай себя старой, как мир, присказкой, что отец не тот кто дал семя, а тот, кто воспитал…чужих бастардов.

Алфи пробил искренний смех. Он действительно подумал, что это смешно. Лука уставился на человека, которого ненавидел все эти годы, и внезапно понял, что это был настоящий Алфи Соломонс, что он всегда был таким. И он произвёл на свет двоих детей, которые были не такими, как он: эгоистичными или жестокими, потому что они росли подальше от его общества.

Лука вдруг пришел в восторг от мысли, что стал заклятым врагом еврея. Он буквально просиял от того, что смог разрушить жизнь этого жида и насладиться тем, что отнял у него женщину и детей, которых он не заслуживал. Чем сильнее Лука сдавливал шею, тем сильнее он компенсировал своё горе от осознания, что близнецы были не его детьми.

Алфи шипел, разжимая пальцы итальянца, удерживая ухмылку:

— Papa’, non hai notato, Papa’, che non mangiamo carne di maiale perche ‘non e’ kosher. (Папа, ты не заметил, папа, что мы не едим свинину, потому что она не кошерная.)

Алфи ловко подражал голосу Эдриена и Дариена.

— Это всё, на что ты способен? — театрально поразился Лука. — Продать мне любимую женщину за несколько жалких тысяч, а потом требовать её назад путём шантажа?

— Ты снова всё правильно понял. — хрипел Соломонс. — Как ты думаешь, почему Сара, наша принцесса, так любит этих детей, м? Ты же не надеялся, что это было из-за того, кто их отец, да? Ты так уверен, что она обожала бы детей от тупого макаронника, который только и делал, что насильничал с ней? Всё то время, пока ты думал, что обыгрываешь меня в бизнесе, я трахал твою будущую жёнушку, приятель, днями и ночами, чёртовыми годами! Даже в тот день, когда ты явился ко мне, я поимел Сару трижды: перед завтраком, перед ужином и перед тем, как подать её тебе!

Алфи снова засмеялся, удерживая руку Луки до побеления. Тот сжал кисть сильнее, перекрывая воздух, заставляя Алфи покраснеть, и тот перестал смеяться, потому что понял, что держит итальянца в узде, и сказал серьёзно и скромно, но с той злой улыбкой, которую он оттачивал годами:

— Спроси её, дружок, спроси её о нашем последнем маленьком свидании. Это было в тот вечер, когда ты зализывал свою рану возле яиц, а я лизал твою милую невесту.

Тяжёлый удар кулака, обвитого печатками, обрушился на голову Луки в долю секунды, как и правда. И сила их была убийственной, отчего Лука дезориентировано упал на колени, и это было так неожиданно, что он даже не успел среагировать на него и защититься.

— Он — мой! — рявкнул Алфи остальным стервятникам, ударяя Луку с ноги, роняя его на деревянный пол, залитый спиртным.

Нанося животные удары, Алфи почувствовал тепло крови, когда разбил его лицо, и услышал хруст, когда бесконечным ударом ноги сломал руку, а затем злобно ударил Луку снова и снова. Алфи с удовольствием плавал в красном тумане крови, и запах был невыносимым. Он остановился и, переведя дыхание, сплюнул:

— Встать! Встать!

Его крик был оглушительным, и Лука с большим трудом поднялся на ноги на шоковом автоматизме. Лицо и глаза его были залиты кровью, но он увидел победоносное выражение Алфи, что удерживал его как ещё живую мишень, а также наведённое на него дуло пистолета. Это было последним, что он увидел, прежде чем оглушительный выстрел и резкая боль поразили его.

Бриттон Дойл вздрогнул, зажимая уши, когда пуля, пробившая череп Луки, раздробила тонкое дерево возле его уха.

Алфи продолжил пинать Луку по лицу, голове и телу, пока тот стал неузнаваем. Потребность причинить боль этому человеку была непреодолимой возможностью причинить её себе и признанием глобальной ошибки.

Он остановился так же внезапно, как и начал. Тяжёлый запах железа, наконец, предупредил его о том, что он сделал, и Алфи поспешил покинуть паб. Уходя, он понял огромную цену собственной трусости и ненависти к самому себе. На несколько мгновений он осознал, что сам превращается в Луку Чангретту, желая получить Сару любым, даже самым жестоким для неё путём.