Анастас Иванович Микоян: человек и политик

Высокое давление привело маму к двум инфарктам. В 1962 году, когда отец (и я с ним) был на Кубе в связи с Карибским ракетным кризисом, она умерла. Но я стараюсь вспоминать ее в лучшие годы, когда она радовала нас своей лучезарной улыбкой, сверх меры восхищалась моей первой опубликованной статьей, всерьез сердилась на своего брата Гая, который стал за что-то слегка критиковать мой текст. Гай с такой любовью смотрел на нее, когда она сердилась, что этот эпизод всегда у меня перед глазами. В общем, у нас была прекрасная мама, все отдававшая семье. К тому же она обладала незаурядной внешностью, у нее было лицо особой красоты, какие бывают только у людей с чистыми помыслами и доброй душой. Ее любили все, кто ее знал. Теперь вы понимаете, почему она никогда не вмешивалась в политику, тем более не лезла в нее, как некоторые персонажи Л. Васильевой[437]?

М. Г.: У вас в доме была прислуга?

С. М.: Да, примерно с 1927 года появилась очень хорошая женщина из деревни Щигры, Курской губернии [438], по имени Даша. У нее была взрослая дочь, которую мы очень любили, ждали ее редких приходов. Но Даша — а после ее смерти были другие —

занимались готовкой и уборкой. Последнее — по строгим указаниям мамы. Воспитывала нас мама. Отец мог это делать только по воскресеньям (в субботу тогда работали). Еще мы видели его ежедневно, когда он приезжал обедать около семи часов вечера. Сидя за столом, он читал служебные бумаги, разговаривал с нами, с мамой. Нас расспрашивал об учебе, о других делах, комментировал наши рассказы. Зная, что я много читаю, люблю историю, спрашивал меня о прочитанном, иногда выбирал мне книги. Помню, отобрал из огромных книжных шкафов, стоявших в длинном коридоре нашей кремлевской квартиры, «Смерть Вазир-Мухтара» Тынянова, «Саламбо» Флобера, «Фараона» Сенкевича. Мама сказала: — А не рано ему читать это? (мне было лет 13). — Хорошие книги никогда не рано читать, — ответил он.

Кстати, по воскресеньям мама ему рассказывала о прочитанном ею, причем с горячностью и переживаниями, будто сама жила жизнью персонажей. Он с нежностью в глазах улыбался и говорил: — Ашхен, ты благодарный читатель. О таких читателях, как ты, писатели должны мечтать!

Нас отец воспитывал, скорее, своим существованием и известными нам его взглядами о том, что можно было делать, а что нельзя. Зато мама была постоянно в курсе всего или почти всего. Иногда «амортизировала» наши отношения с отцом, когда мы выходили за рамки дозволенного. Иногда даже она не могла этого сделать. И тогда нам доставалось. Отец сердился — и это было самым страшным наказанием. Физические наказания не применялись никогда, даже в раннем детстве. Это сберегло в нас чувство достоинства, несмотря на строгость воспитания. Самым недопустимым поступком в семье считался обман. Мы рисковали только умалчивать. Один раз, в 8-ом классе, я по недоразумению обманул отца — и потерял его расположение на много месяцев. Алексей обманул более серьезно — и на год или больше остался вне дома (он тогда учился и жил в общежитии Военно-воздушной академии в Монино). Отец высказался против его женитьбы на женщине, о которой слышал плохое, Леша сказал, что жениться не собирается, а оказалось, что за два дня до этого они уже оформили брак. Уточняю: отец невероятно рассердился не за выбор женщины, а за обман. Потом Лешу помирил с отцом Василий Сталин, который хорошо относился к моим старшим братьям-летчикам. Но этот конфликт стал новым потрясением для мамы.