Византия в эпоху иконоборчества

Более того, можно согласиться с тем мнением, что в значительнейшей степени Соборы первых трех веков вообще едва ли можно считать законодательными, скорее — совещательными органами. И уж, конечно, их связь с органами государственной власти благополучно отсутствовала: римские чиновники в лучшем случае допускали эти собрания, но, разумеется, никоим образом не касались их деятельности. На этот же раз все было иначе. Власть не просто разрешила Собор, но созвала его, чем фактически признала христианство государственной религией. А также придала его актам статус государственных законов[344].

Напротив, в 325 г. никейские соборные оросы как догматического, так и канонического свойства приобрели общецерковное значение, а их нарушителям грозили не только известные церковные наказания (анафема, низвержение из чина и тому подобное), но и государственные. Первым, кто претерпел на себе негативные последствия нового порядка вещей, был сам ересиарх Арий, отправленный императором в ссылку.

Очевидно также, что определение компетенции и формирование процессуального порядка, регулирующего деятельность Вселенских Соборов, заняло значительное время. И совершенно ясно, что никейские Отцы не могли в 325 г. опираться на твердо установившийся вселенский канонический обычай.

Более того, полномочия Соборов вообще невозможно признать четко определенными. Это без труда обнаруживается при анализе компетенции, обычно признаваемой за Соборами.

Как правило, их наделяют следующими исключительными полномочиями:

1) определять по смыслу Священного Писания и общецерковного Предания догматы веры и излагать их для всей Вселенской Церкви в виде оросов (определений);

2) исследовать, проверять и утверждать само предание Церкви и отделять предание чистое и истинное от поврежденного и ложного;

3) окончательно рассматривать и судить всякое учение, вновь возникающее в Церкви;

4) рассматривать и обсуждать постановления прежних Соборов и утверждать или изменять их;

5) определять образ управления отдельных Церквей и для этой цели расширять или ограничивать их права;

6) производить верховный суд над высшими предстоятелями автокефальных Церквей и даже над целыми Поместными церквами;

7) предписывать для всей Церкви всеобщие положительные правила церковного благоустройства и благочиния (каноны)[345].

Однако указанные прерогативы вовсе не являются заданной величиной и представляют собой известную механическую совокупность той компетенции, которую демонстрировали в разное время отдельные Вселенские Соборы, но далеко не каждый из них.

Так, в частности, хотя и говорят, что правила Вселенских Соборов являются безусловными для всей Церкви (в том числе для Римской даже после ее отделения)[346], но в действительности здесь присутствуют серьезные исключения. Рим изначально признавал и признает сейчас только первые четыре правила II Собора (Константинополь, 381 г.), да и то потому, что они встречаются в актах поздних собраний, реципированных Римской кафедрой. Западная церковь очень долго не принимала 28‑е правило Халкидонского Собора (451 г.) — ключевое в части определения полномочий Константинопольского и Римского престолов; об этом писалось ранее.