Империй призрачных орлы. Как русская епархия в Америке послужила фактором в развязывании Первой мировой войны

С распадом Габсбургской империи русины оказались разделенными между разными государствами: Подкарпатье с русинским населением стало частью Чехословакии, Западная Галиция вошла в Польшу, русины Воеводины оказались в составе Югославии, другие – в составе Румынии и Венгрии.[444] Причем, как писал один из русинских лидеров, выступавших с проектом вхождения в образующуюся Чехословакию, «собственную независимость мы всерьез не обсуждали… Мы не обладали ни армией, ни собственным чиновничеством; народ также не был подготовлен к независимости».[445]

Павло Магочий, канадский славист и самый крупный специалист по русинскому вопросу, считает, что русины не могут еще рассматриваться как отдельный народ. До сего времени (за исключением русинов Воеводины) они являлись частью какого-то другого народа.[446]

Среди русинской общины разгорелись споры, к какому же государству они могли бы присоединиться на правах автономии. Собственная интеллигенция, ассимилировавшаяся в другой культуре, тянула их в разные стороны, о чем свидетельствуют и написанные уже в наше время исторические очерки об этих метаниях.

Словацкий ученый П. Шворц, считающий, что карпатороссы получили оптимальные условия именно в Словакии, утверждает, что подкарпатские русины, хотя и ориентировались культурно на Россию, себя с русскими этнически не отождествляли.[447] С другой стороны, ассимилированный в Венгрии русин ученый-славист А. Бонкало находит, что за семьсот лет у карпатских русинов развилось сознание принадлежности к Венгерской родине.[448] Идею объединения с Россией питали оказавшиеся в Сибири карпатские и галицкие русины, но и они связывали это с идеей свободной демократической России, на которую давал надежду, как оказалось очень кратковременную, режим Колчака в Сибири.[449]

Однако большевистская революция, как пишет Шевченко, «надолго спутала карты русинским политикам», которые ринулись из одной крайности романтической идеализации России в другую крайность – озлобления против нее. «Славянские народы мира, – писал в марте 1919 года «Американский русский вестник», – стонали под иноземным гнетом. Независимым, могучим и богатым был только один брат, великоросс. Надежда всех славян сосредоточилась на России. Но все оказалось не так… Россия – не надежда, а стыд и погибель славянства».[450]

Это было, конечно, специфической крайностью именно русинской иммиграции в Америке. Русины, осевшие в Америке, уже прочно оторвались от реальности Европейского мира, и тем более от неизвестной им русской реальности. Россию они представляли по модели русской православной епархии в Америке. Но последняя была в подавляющем большинстве именно русинским институтом, управляющий аппарат которого содержался на средства царского правительства и синода, ничего, по существу, от американских иммигрантов не требующих. По этой модели американские русинские деятели представляли себе русинскую автономию и в самой России. Эти мечты, которые нельзя было воплотить и проверить в России царской, разбились вдребезги перед лицом России советской.