До встречи в Бомбее [Meet Me in Bombay]

Он взял записную книжку, которую дал ему Арнольд, и чего-то поклевал на ужин, во время которого стояла мертвая тишина. Он даже не попытался ее нарушить. Потом он пошел наконец в кровать, где его ждала бутылка с горячей водой, и уснул. Проснувшись среди ночи в поту, задыхаясь и отчаянно желая вернуться к женщине в платье лимонно-желтого цвета, которая осталась во сне, он протянул руку за записной книжкой и сделал первую запись («беззубый мужчина; шум; рынок?»). Написав это, он откинулся на подушку, потому что понятия не имел, что все это значило.

Прошел ноябрь. Он ходил на прогулки, скрываясь ото всех в заснеженных садах, и бродил там порой по несколько часов кряду, а потом сидел у камина, чувствуя, как кожу колет с мороза. Это вызывало в нем какую-то ностальгию, только он не мог понять, по чему. «Терпение, — убеждал его доктор Арнольд, с которым он проводил каждый день по часу, — терпение». В бильярд он не играл, потому что помнил шутку девушки-водителя. Зато (к вящему удовольствию сестры Литтон) водил своеобразную дружбу с несчастным заикающимся Эрнестом. Нельзя сказать, что он получал удовольствие от того, что им каждый день приходилось заново знакомиться, от мучительных попыток Эрнеста сказать что-нибудь такое, что он уже говорил не раз. Например, как трещит камин, как сложно есть суп в маске или что у него трясутся руки. Просто, завидев, что Эрнест сидит один, он почему-то чувствовал необходимость составить ему компанию.

— Вам не обязательно проводить все время с ним, — сказала сестра Поппи из отряда добровольцев одним декабрьским утром. Она плюхнулась рядом с ними в одно из кресел. — Вместо этого могли бы сходить со мной погулять, — она наклонилась к нему поближе и заговорщицки прошептала: — Обещаю, что со мной будет интереснее, чем с сестрой Литтон.

— Со мной все хорошо, — ответил ей Джонс.

— Я в-в-вас з-з-знаю? — спросил Эрнест.

— Как насчет доброй кружки какао? — поинтересовалась сестра Литтон, проносясь по гостиной. — Эрнест, я принесу тебе соломинку.

Наступило Рождество. Из-за Эрнеста никто не пел рождественских гимнов, но в зале прикладного искусства несколько пациентов мастерили бумажные гирлянды, собираясь украсить ими коридор и гостиную. Джонс отказался участвовать в праздничном вырезании и склеивании, сославшись на то, что не слишком много в этом понимает, но зато прекрасно понимает, что уже не ребенок. Поэтому он завернулся в шинель, натянул ботинки и в компании четырех санитаров — слишком старых и страдающих плоскостопием, чтобы быть солдатами, — пошел побродить в туманный лес и срубить там елку. Ему хотелось пройтись, размяться и занять себя хоть чем-нибудь; особого удовольствия от прогулки он не ждал. В глубине души он противился тому, чтобы наслаждаться в 5-м королевском хоть чем-то. («Почему?» — спросил как-то раз Арнольд. «Потому что это будет значить, что я примирился с тем, что остаюсь здесь», — ответил он.) Когда они ходили по полям, самый старший из санитаров выругался, потому что забыл заказать жене рождественскую индейку. Джонс предложил записать для него напоминание у себя в записной книжке, чтобы санитар позже сходил к мяснику. Старик рассмеялся и сказал: