Баллада о царицынском муже и корсарской жене (СИ)
- Автор: takost
- Язык: русский
- Жанр: Короткие романтические романы
Электронная книга - «Баллада о царицынском муже и корсарской жене (СИ)». Краткое содержание книги:
Бывала в окутанных тайной царских купальнях и владелица керамзинского приюта, ни больше ни меньше деревенская девица, говорили, ходит в платке аки затворница какая иль послушница, а не благородная госпожа, не милостивая государыня, благодетельница, держащая приют для сироток. Говорили, но не видели, как осияло нагие плечи и чело невидимое солнце, как золотились воды бассейнов, едва касалась их женская кисть, испачканная масляными красками.
Не видели и другую гостью, плавную и гибкую, как рысь, с рысьими глазами и тугой косой, касающейся ягодиц. Явилась из тени и в тень ушла, в альковы из лиан, в кущи дикого винограда, унося с собой гордый взор морской дикарки и сообщение королю не по названию, но по непреложной сути, хромому вельможе на остров Керчию.
Не забыли и про Женю Костюк, великую портниху, что являлась в бани под руку с королевой, как ее сердечная подружка. Не стесняющаяся шрамов на нагом теле, что цвет фарфора изукрасили изысканностью белесых трещин. С излишком не высокомерничающая, хотя повысокомерничать чем было.
Иной раз она несла на бедре мальчика, бледнолицего, как статуя ангелка, такого же красивого, как мать. С королевой они были точно две святые девы из церковного писания, две богини из мифа, приголубившие херувимчика. Стражницы, мученицы.
Захаживали и другие дамы, приносили великие тайны и формулы духов, пили, ели, раскрывали заговоры, наблюдали удивительные сдвиги в налоговой политике и решали судьбы мира. Одним слово, бани ее величества были легендой, притчей во языцех, хотя находились и те, кто обвинял посещавших бани дам в мужененавистничестве, в бабьем вранье, в не знающем границ тщеславии и даже в любодействии.
Николай Ланцов был мужчиной во всех отношениях, но, зная Зою Назяленскую, именуемую королевой Равки, нисколько не удивился размаху сего так называемого конвента или, если угодно, мыльно-рыльного дельца и скорее бы сам вскочил на шибеницу, чем поставил под сомнение амбиции вышеупомянутой королевы. Но, по правде говоря, эта инициатива Николая чудовищно обрадовала и, более того, пришлась как-то очень уж кстати, потому что здесь, в Равке, он успел малость заскучать.
Николай дождался, пока Крыгин вдоволь налюбуется госпожой Назяленской из своей головы, пока восхитится ее безупречностью, ее благородством и непогрешимостью, пока пройдется по головам всех неугодных, пока за неугодные слова неугодных страшно оскорбится.
– Крыгин? Крыгин! В корень зришь, дружище, в самый корешок! Видно, действуешь из соображений гуманитарных. Я передам твои комплименты своей супруге, ну, то бишь нашей милостивой королеве. Пустячок, а приятно! А теперь, если позволишь, вернемся к вопросу жизни и смерти.
– Жизни и смерти?
– А как! Не иначе как жизни и смерти, дружище. Ну, слушай, – Николай наклонился вперед, едва ли не к самому крыгинскому уху, зашептал так, что веснушчатая шея хозяина-барина покрылась гусиной кожей. – Последнее время сильно подскочил спрос на банные услуги, да ты и сам знаешь. Вот я и подумал, не вложиться ли нам с тобой, ну, знаешь, в строительство мужских купален. Само собой, если у тебя есть свободный капитал. Обещаю: не выгорит. Не выгорит дело.
– А Зоя? – взвизгнул Крыгин и, покраснев от ушей, стало быть, до самых пят, поспешил исправиться. – То есть ее величество. Поддерживает?
Николай лениво, по-барски перекинул ногу через подлокотник кресла, улыбнулся, трепеща ресницами и представляя изумительнейшее лицо его дорогой возлюбленной, не пожелавшей поделиться с ним не то что секретами, а даже такой малостью, как местонахождением этой легендарной ложи девиц-доминанток. А от незнания у Николая начиналось несварение желудка, а то и того хуже – лихорадка, всамделишная лихорадка от незнания.
– Поддерживает? О, еще как, Крыгин, дружище! Еще как поддерживает…
========== Зоя, Николай, пасторальная симфония и царская дача в Удове ==========
В августе, наполненном теплотой и сладкой праздностью, по сложившейся семейной традиции они были поглощены духом аристократического дворянского лета в неспешном и сладостном уединении и после обеда во время полуденной прогулки терялись в бесконечности удовских полей.
Зоя не сводила с Николая глаз, но тот был так поглощен насущными вопросами инженерии, что не заметил ее наблюдающего взгляда. Ей же лучше: пусть он не думает, что за годы, проведенные вместе, она до того обросла сантиментами, что разглядывала его, как влюбленная без памяти девица. Хотя, справедливости ради, так оно и было.
Зоя смотрела на широкие линии покатых плеч, за которыми так любила прятаться керамзинская ребятня; на усыпавшие переносицу веснушки, похожие на капельки меда – после возвращения из моря их всегда становилось больше; на густые брови лицедея, который мог оживить их самой незатейливой гримасой.
И пусть ребячливость в красивых чертах давно уже обратилась в надменное лукавство, вот-вот да и показался на миг кончик языка, тянущийся к носу, пока узловатые пальцы марали бумагу цифрами и линиями, точно двигались по неслышной команде.
– Любуешься мной, а, Назяленская? – вдруг заговорил он, не отрываясь от чертежей. Вместо этого повернул их под другим углом, с минуту поразглядывал, довольно хмыкнул и снова занялся делом. – Не осуждаю, я красивый. А новые моросеи, вот увидишь, станут моим величайшим изобретением, за которое тебе, женушка, впору выдать мне медаль. Устроим праздник великих выдумок, всех пригласим – пусть покажут прелестные заводные игрушки и станки с ручным управлением.
– А гвоздем программы станет дивное озерное представление? – полюбопытствовала Зоя.
– Оно самое. Но, признаться, выбор между ним и десертной композиций размером с купол Малого дворца дался мне нелегко.
– Ты повторяешься, – сказала она, припомнив, как однажды Николай самолично заронил зерно сомнения в действие моросеев. Казалось, это было в другой жизни, когда все, что заботило Зою, было будущее Равки и ее гришей. Когда она была генералом, а не королевой. Когда казалось, что сам Санкт-Илья в цепях быстрее сойдет в своем святом обличье с икон и спляшет в песках Неморя, чем златовласый любимец народа пожелает драконью плебейку и ей принесет клятву любви и верности.
Николай оторвался от чертежей и наклонился к ней, фатовато улыбаясь. Зоя знала это его выражение: он замышлял что-то грандиозное или грандиозно опрометчивое – поди разбери – и сам собой был донельзя доволен.
– Нет, в этот раз все удастся. Керчийцы, каэльцы, шуханцы – все захотят к нам в союзники, а нам только и останется, что упрямо топнуть ножкой, малость попривередничать и денек-другой подождать, когда вместо одной козы нам предложат две, а потом и все стадо.
Зоя прищурилась:
– Подозрительно похоже на тактику мошенника и вора.
– Бизнесмена, – поправил Николай. – Когда тебе предложат стеклянную подделку, скажи, что другие дают фианит, но не соглашайся, даже если цену удвоят, потому что к чему тебе парочка славных имитаций, когда ты можешь получить безупречный бриллиант?
– Или не торгуйся за то, что по праву твое, – фыркнула Зоя.
– Ну, любовь моя, за последние годы мы, безусловно, преуспели, но сомневаюсь, что Равке уже впору играть роль требовательной дамы. Но кавалеров на крючок мы обязательно подцепим – изобретательностью, чувством юмора и превосходными манерами, – отозвался он и упрятал начальные эскизы между страниц своего дневника, который всюду носил с собой, как иные носят чудотворные иконы и костяные обереги, и в который то и дело что-то записывал с видом не то ученого мужа, не то прославленного летописца.