Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Поэтому возникает проблема именно диалога с предшественниками. Она предполагает рассмотрение творчества Бунина, в частности его прозы, не столько в нейтральном процессе «снятия» традиций, сколько в напряженных «ситуациях встречи» с классиками русской литературы XIX в. В мире художника есть зона активного диалогического общения, в которой как источник нового содержания важен момент сопряжения различных ценностных и эстетических смыслов. Эта художественная практика может быть осмыслена и оценена в сопоставлении с идеями философов-коммуникаторов ХХ в. – К. Ясперса, М. Бубера, М. Бахтина, В. Библера и др.[239] «Как опыт мир принадлежит основному слову Я-ОНО. Основное слово Я-ТЫ утверждает мир отношений. Если Я обращен к человеку, как к своему ТЫ, то он не вещь среди вещей и не состоит из вещей. <…> Ты встречает меня. <…> Я вступаю в непосредственное отношение с ним»[240], – пишет М. Бубер.

Несомненно, что Бунин искал такого общения, определял для себя круг художников прошлого и проблемы, которые бы организовали диалог. Отсюда завидное постоянство бунинских симпатий, предпочтений и оценок. Так, на протяжении всего творческого пути Бунин – эстет и парнасец – проявлял интерес к писателям демократического направления – Г. Успенскому, И. Никитину, Т. Шевченко, елецкому писателю-самоучке Назарову, особенно его волновали Н. Успенский (о нем Бунин написал три статьи!) и А. Левитов. Однако какого рода этот интерес? Трудно представить, что писатель учился у них художественному мастерству или философии. Ответ Бунин дает сам в записях 1927 г.: «Увлекался я в молодости и Николаем Успенским, опять не в силу только его дарования, но в силу и личной судьбы его, во многом схожей с судьбой Левитова: страшные загадки русской души уже волновали, возбуждали мое внимание» (9, 274). «В силу личной судьбы его», – вот это в данном случае и важно, потому что Бунин действительно обращал особое внимание не столько на их творчество, сколько на «материал» их жизни, мотивы поведения, психологию. Он полагал, что судьбы этих писателей в их нелепой и трагической нереализованности приоткрывают нечто очень существенное в понимании путей русской жизни и культуры. Не случайно пик интереса к ним приходится на 1910-е гг. – время, когда художник создает «Деревню», «Суходол» и большой цикл рассказов о национальной жизни и национальном характере. Вспоминая забытого А. Левитова, Бунин приводит рассказ человека, хорошо его знавшего в последние годы, когда тот уже бродяжничал, пьянствовал. Завершается рассказ характерным суждением: «Настоящий русский человек был!» (9, 274). Контрасты психологии этих людей, «муки совести, сердца» и склонность «не ценить ни своего тела, ни ума, ни сердца, ни своей репутации» обретали художественную реальность в некоторых бунинских характерах. В дневнике писателя есть такая запись от 28 мая 1912 г.: «Я подумал: хорошо написать вечер, большую дорогу, одинокую мужицкую избу; босяк – знаменитый писатель (Н. Успенский или Левитов)»[241].