Каменные часы

Его воображению живо открылось мертвое поле, усеянное горящими военными машинами, и пикирующий самолет с тянувшимся за ним дымным шлейфом. Но думал мальчик в это время с досадой о том, что дед не заработал ни одного ордена. Столб дыма и огня мог только напомнить о нем. Да вот отец ничего толком не знал про деда.

Все это показалось ему таким несправедливым, что слезы выступили у него на глазах. Уничтожить десять танков, сорок машин, три бомбардировщика и сотню фашистов — конечно, дело. Но за такие подвиги давали ордена! Голос его дрогнул от возмущения, когда он сказал об этом.

— Шла ведь война, — спокойно возразил Дягилев, — воевали за свободу, не за ордена. Даже мальчишки, которым наград хотелось больше всего. — Дягилев чуть улыбнулся и сразу нахмурился. Гибель отца мучила его с тех пор, как он стал осознавать эту невосполнимую потерю. Он знал, мать не смирилась с безвестной гибелью, написала множество писем в различные инстанции, и все не угасала у нее надежда найти тех людей, кто бы сумел ей помочь.

Раньше Дягилев думал, что она не поверила в смерть своего мужа и продолжала его ждать, — иначе к чему все мучительные поиски? Зачем тратилось столько сил?

Ведь приходилось многие годы подряд переживать снова и снова войну! Каждая приходившая весточка заставляла это делать, каждая встреча с фронтовиками.

Но с годами Дягилев понял: мать никогда не переставала любить отца. Для нее он навеки остался живым, и знать стремилась о нем она — как можно больше. Всякое лето ездила к родне Петра Алексеевича, любое памятливое слово о нем впитывала и несла потом в себе.

Великая тяжесть, что и говорить!

Мать, верно, своей любовью зажгла и у него еще давным-давно святое чувство к отцу. И Андрею он желал всей душой, но не умел передать это чувство. Рассказывая об отце, он словно сам больше узнавал о нем. И выходило, что, как и мать, он всегда говорил для себя.

Так уж получалось.

Дягилев вздохнул и посмотрел на сына.

Мальчик бросил камешек в воду, и от него пошли круги. Кроме подвигов, сын ничего не брал в голову, и стоило Дягилеву замолчать, подумать о своем, как Андрей сразу же потерял к разговору интерес.

Камешек за камешком уходили под воду.

— Дик опять убежал к автобусной остановке, — сказал сын, — я знаю, ты отпустил его нарочно, хотя говорил, что этого ему больше не позволишь. Надеешься, Дик не вернется?

— Может, все-таки приехал его хозяин, — смутился Дягилев. Андрей словно подслушал его мысли о собаке. Жить на водохранилище оставалось от силы еще десять дней. Надо было возвращаться в город, отпуск заканчивался.

— Дик все равно придет, — мальчик с торжеством взглянул отцу в глаза, — и ты его не сможешь здесь оставить одного? Ведь так?

— Это тебе так хочется, — улыбнулся Дягилев. — Дика мы не берем в город. Это решено. И не будем спорить. — Дягилеву нравилась настырность мальчишки и его искреннее, наивное лукавство. Но, если быть до конца честным, Дика он не намеревался бросать в лесу у водохранилища, пусть и не удалось пока придумать что-либо стоящее, способное примирить с Диком Любу.