Ни бог, ни царь и не герой [Воспоминания уральского подпольщика]

— Да, — наугад ответил я.

— Вот как?

Я поправился:

— Когда уезжал из дому, были живы.

— Ах, вот как, были живы, когда уезжал? И папаша и мамаша?

— Ну да.

— Тэ-эк-с… Что-то не сходятся твои показания с ответом из волости, — ехидненько взглянул на меня ротмистр. — Вот что, братец, ты уж лучше не морочь нам голову, скажи прямо: это твой паспорт?

— Мой, конечное дело, а то чей же, вашбродь?

— Н-ну-с, не хочешь говорить правду — твое дело. Свезем тебя на опознание в твою волость. Если паспорт чужой — пеняй на себя. Будем судить как бродягу, проживающего по подложному виду. А может, того хуже? Может, ты человека убил и украл его паспорт? А?

— Да что вы, ваше благородие, какой же я убивец?

— Вот мы все выясним. Если врешь — сгниешь в тюрьме, юноша!

На том допрос и кончился.

Через несколько дней меня и трех студентов вызвали в контору. Студентам выдали их чемоданчики, чайник. Мне возвращать было нечего: я был гол как сокол.

Отвели нас на вокзал. У перрона уже стоял пассажирский поезд. К нашему удивлению, нас ввели в первый от почтового обычный пассажирский вагон.

— Повезло вам, что не этапом отправили, — весело сказал высокий молодой жандарм — он был старший. — Мигом доедете и вшей не наберете.

Больше для вида, чем для настоящей изоляции от остальных пассажиров, жандармы велели не поднимать одну полку. Вот и все.

Такой оборот дела меня обрадовал: значит, не считают важным преступником! Ну, Петрусь, теперь не дремли.

Поезд тронулся. Прощай, Либава-мачеха!

Студенты, должно быть, были парни состоятельные, в деньгах не нуждались. Почти на каждой большой станции жандармы бегали по их поручениям купить чего-нибудь то к завтраку, то к обеду, то к ужину. У меня прямо-таки слюнки текли — уже целые сутки я жил «наизусть». Чтобы не видеть, как вся компания то и дело принимается весело жевать, я повернулся на своей полке лицом к стене и притворился, что сплю.

Но студенты оказались не такими людьми, чтобы не обратить на это внимания.

— Слушай, приятель, — обратился ко мне один из них, — ты что, болен, что ли?

— Здоров, — неохотно процедил я.

— А чего ж ты ничего не ешь?

— Он же чист, как турецкий святой! — захохотал молодой жандарм.

Второй, с длинными усами и медалью, тоже рассмеялся:

— Точь-в-точь святой! Ни у него, ни у нас ни копейки его денег нету.

— Что ж ты нам ничего не говоришь?! — посерьезнел студент. — Так не годится. Мы же товарищи по несчастью. Ты, брат, этак не доедешь. А ну-ка, слезай с полки, присоединяйся!

Я слез и присел к столику.

Дело шло уже к вечеру, и мои новые друзья собирались ужинать.

— Послушай, господин жандарм, — обратился к старшему тот самый студент, который предложил мне вступить в их коммуну, веселый паренек со светлой, колечками, бородкой, в расстегнутой рубашке под студенческой курткой. — Купили бы вы на следующей станции бутылочку хлебной? Ну что нам шестерым от нее станет? Ровным счетом ничего. Только малость веселья прибавится.