Бегство. Документальный роман

Многие улицы и площади в нашем районе все носили имена советских военноначальников времен Великой отечественной войны – Рыбалко, Соколовского, Малиновского, Марецкова, Вершинина, Конева. Таксист гнал на предельной скорости, и преследователи несколько раз проскочили на красный свет, чтобы не потерять нас. На протяжении всей этой гонки с преследованием мы с мамой и словом не перемолвились. Я показал, где повернуть, таксист подкатил прямо ко второму подъезду нашего дома. «Жигуленок» остановился позади нас, чуть не доезжая нашего подъезда. Я сунул таксисту десятку, мы с мамой выскочили из такси и кинулись в подъезд. Один из двух лифтов стоял на первом этаже, мы поднялись на седьмой этаж, второпях отперли дверь, вошли в квартиру и закрылись на оба замка и на цепочку. Я выглянул в окно своей комнаты. «Жигуленок» теперь стоял у нашего подъезда, оба преследователя сидели в кабине. Через несколько минут они уехали, а мы с мамой принялись лихорадочно прокручивать и анализировать случившееся. Ведь они могли вызвать подкрепление, отправить нам вослед милицейскую машину с сиреной и мигалкой. Преследователи могли бы остановить такси, арестовать нас, отвезти на допрос. Могли – но не стали этого делать. Ограничились погоней до самого подъезда. Мы заключили, что парни из «Жигуленка» следили или за редакцией New York Times, или непосредственно за самим С.Ш., журналистом, которому мы передали протест отца. Вели наблюдение и «провожали» всех, кто входил в контакт с американским журналистом, чтобы установить их личность. Поэтому им и нужен был наш адрес, какой-либо конкретный адрес. Мы свою миссию выполнили, передали письмо отца на Запад, и теперь об нашей встрече с ним знала и советская тайная полиция. Наутро мама побывала у отца в больнице и рассказала ему о событиях вчерашнего вечера. Я утром ездил в университет, потом навестил отца, а остаток дня и вечер провел с Любой. Конечно, мне ужасно хотелось поделиться с Любой всей историю с передачей письма и погоней, но я удержался и ограничился полуправдой: «Был занят отказными делами». Люба не настаивала на подробностях. Через неделю отца перевели из больницы в санаторий Братцево, расположенный на северной окраине Москвы. Поначалу он отказывался ехать в карете скорой помощи, предоставленной больницей, но заведующая кардиологическим отделением Четвертой Градской, та самая смелая женщина, которая укрывала отца от гэбэшников, уверила его, что это вполне «безопасно». В санатории отец провел неделю и к Новому году вернулся домой. Родители вдвоем встретили 1986-й год. После болезни и адского напряжения последних недель отцу хотелось лишь одного – передышки. Под Новый год он рассказал нам с мамой, что когда он лежал в реанимации, а под дверью караулили гэбэшники, которым не терпелось его допросить, у него в голове возник замысел новой книги. Книга будет о литературной юности отца, о Ленинграде времен хрущевской оттепели – конца 1950-х – начала 1960-х. Сначала в больнице, а потом уже в санатории, у отца было вдосталь времени, чтобы обдумать композицию книги, и теперь он хотел в первый же день нового года проснуться дома, засесть за пишущую машинку и работать, работать, и чтобы никто ему не мешал. Книгу отец написал очень быстро, за зиму-весну 1986 года. Он торопился. Книга получила название «Друзья и тени», вышла в Нью-Йорке и впоследствии стала первой частью его мемуарного романа «Водка с пирожными». Я был свидетелем того, при каких обстоятельствах родилась эта книга и как отец над ней работал, и мы с мамой стали ее первыми читателями.