На Васильевский остров… [litres]

Так когда же это было?.. (Не сблевнуть бы…) С живой мышью на тонком черном пуловере (великолепный контраст с нейлоновым воротничком и – невозможно представить – с безукоризненным пробором в густых блестящих волосах) я осторожно направлялся в Семьдесят четвертую, поинтересоваться, к лицу ли мне эта брошь. Чтобы пересадить ее из-под батареи на пуловер, потребовалось терпение, достойное графа Монте-Кристо. Однако стоило взять ее за подрагивающие бочки, как она принималась отчаянно сучить лапками. «Ей же больно!» – запротестовала Катька, и Славка радостно округлил голубые глазищи: «Ей не больно, ей обидно!»

Солнце давно скрылось, но жар так и будет недвижно стоять, как в русской печи. На этом самом месте мы с Катькой, тоже в трамвае, точно так же ждали водителя, но почему-то у Катьки впервые не было охоты валять дурака. «Плохое настроение», – человек не имеет права так о себе говорить без понятной уважительной причины. В порядке заигрывания я вытащил у Катьки из сумочки – а, да-да, какая-то серовато-беловатая припухшая имитация крокодиловой кожи, – белую расческу. Но Катька игру не поддержала. «Тебе что, расческа не нужна? Так, значит, ее можно выбросить? Ну, что ж…» Я привстал и опустил расческу за окно. Так мы и сидели молча, а расческа белелась на этой самой мазутной брусчатке. И теперь я не могу передохнуть с закрытыми глазами, потому что она сразу же вспыхивает всеми своими зубчиками. А под ней Славка с коробком, Славка на полу, Славка с арбузом, влезший в специальные жокейские галифе с обшитым брезентом межножием, Славка на лекции, ястребино устремленный к знаниям, Славка в фетовской бороде – я не вижу только Славку в гробу, а потому и не могу похоронить его, хотя евреи хоронят вроде бы и без гроба…

А распаренный народ наконец-то занял-таки все места, и первая же стоячая тетка принялась отдуваться, разумеется, у меня над душой. Мне хочется прикрыться веками, но я еще не успел выучиться закрывать глаза на правду. Я предпочел перебросить нагрузку с измочаленной души на горящие ноги и галантным жестом указал тетке на свое место с мокрым пятном на коричневой спинке. Однако осклабился я при этом настолько неестественно, что она, расцветши было благодарностью, сразу же поскучнела. Правильно, важен не поступок – важно чувство, с которым он совершается.