На Васильевский остров… [litres]

От Юры я получил и первые уроки чести – не привычной хамской чести борьбы, а изысканной чести неучастия. Нарезая батон к чаю, Славка вручил особо ценимую нами параболоидную макушку Юре, а затем, вместо того чтобы, как положено, резать дальше, мгновение поколебавшись, отрезал себе макушку от второго и последнего батона. Возмутившись, я отрезал третью макушку от другого конца и – поймал сочувственно-презрительный взгляд Юры. Уверяю, мною двигало оскорбленное чувство справедливости – я тогда был щедр по-настоящему, для других, а не для себя, как сейчас (из отвращения к скаредности), – но Юра открыл мне другое: если справедливость ведет к некрасивости, пусть погибнет справедливость. Юрино эстетство и Славкин язвительный глаз выучили меня прежде всего никогда не кривляться, не задумываясь о том, что и эта поза тоже кривлянье – готовность вылить цистерну молока из-за одной попавшей мухи. Когда Мишка во время своего союза с сионистами однажды, посмеиваясь, рассказал мне, что это очень забавно – молиться: расстелить коврик, накинуть покрывало, – меня передернуло: или молись с полным благоговением – или вовсе не касайся.

К пятому курсу Славка уважал меня, пожалуй, даже и поболе, чем Юру в лучшие дни, – именно за то, что я начал открыто брезговать борьбой и гавканьем. Но что лучше – безобразно ссориться и забывать или вовсе не ссориться и помнить вечно? Прежде я кипятился, взрывался, мог схватить за грудки, а через день был готов обниматься снова: я как будто верил, что человек не исчерпывается одним – и даже тысячей дурных поступков. Теперь же я… По крайней мере, не желаю исследовать глубины, если на поверхности плавает дерьмо. Нет, в беде я помогу любому. Но чуть он станет на ноги, пусть лучше станет подальше. Забавно, что Славка зауважал меня за пренебрежение самым пустяковым – деньгами. Когда мы с ним в первый раз перекидали на Бадаевских складах вагончик арбузов… Впоследствии он побаивался со мной туда ходить, потому что для меня все были кореша: хочет подсуетиться какой-то старикашка – «Ребята, грузите покрупней», – и сам отбирает, что побокастей, – пожалуйста, можно и покрупней. Подбегает кладовщик: «А ну грузить все подряд!» – и старикашка егозливо подхватывает: «Подряд, подряд», – и в подтверждение относит в грузовик зеленого детеныша размером с теннисный мячик, – а мне и это только смех: здесь же все свои! Но со своих и спрос особый: когда какой-нибудь шоферюга пытается на нас прикрикнуть, я так его посылаю, что он сразу понимает: этого парня нужно бить только всерьез, и лучше втроем. Когда мы, затарившиеся, в первый раз перебирались через бетонную стену на заброшенное Новодевичье кладбище с единственной подметенной могилой – Николая Алексеевича Некрасова, я понимающе спросил у нашего одноразового собригадника из рабочей общаги: «Арбузы ребятам отнесешь?» «Щас, ребятам!.. – тоскливо запротестовал он. – Я целый день промантулил, а теперь ребятам!.. Сдам в ближний магазин». Я попытался насмешливо переглянуться со Славкой, но он отказался понимать мой взгляд. (Года через два нам вздумалось навестить Катьку в ее Заозерском бараке, а заодно набрать грибов – так Славка чуть не заболел, когда во время жарки их все время просили попробовать. Впрочем, он и сам чужого не попросил бы – справедливости, возможно, и тут было больше, чем жадности. Славка очень серьезно относился к тому, что считал правильным. Когда он получил четверку по дифурам – для нас это был скандал, – тамошняя ассистентка жаловалась на него: «Он кричит!») Где получать заработанное после первой разгрузки, я еще не знал, а Славка напомнил мне разок – и поехал один. Я обиделся и совсем не поехал. И Славка через много месяцев вдруг восхищенно вспомнил: «Он вот не захотел – и не поехал за деньгами. Не захотел – и не поехал!»