Е. П. Блаватская. История удивительной жизни [litres]

Однажды вечером, когда наша работа над «Изидой» на сегодня была закончена, я пожелал Е. П. Блаватской спокойной ночи, уединился в своей комнате, по обыкновению закрыл дверь, уселся поудобнее, закурил и углубился в книгу; если я правильно помню, то были «Путешествия по Юкатану» Стивенса… Кресло и стол стояли слева от двери, койка – справа, окно находилось напротив двери, а над столом висел газовый рожок.

Я спокойно читал, полностью погрузившись в свою книгу… Вдруг краем глаза – а я сидел, слегка отвернувшись плечом от двери – я заметил, как справа от меня мелькнуло что-то белое; я повернул голову и в изумлении выпустил из рук книгу при виде возвышавшегося надо мной статного восточного мужчины в белом одеянии с тюрбаном из ткани с янтарными полосками, ручной вышивкой жёлтым шёлком. Из-под тюрбана на плечи ниспадали длинные волосы цвета воронова крыла; кончики его чёрной бороды, вертикально разделённой надвое на подбородке по моде раджпутов, были закручены и заправлены за уши; в его глазах пылал душевный огонь; взгляд милостивый и в то же время пронзительный; взгляд ментора и судьи, но смягчённый любовью отца, смотрящего на сына, нуждающегося в совете и наставлении. Он был настолько исполнен величия, духовной силы и сияния, так явственно возвышался над остальным человечеством, что я, испытывая робость в его присутствии, склонил голову и преклонил колено, как перед богом или богоподобной фигурой. К моей голове легко прикоснулась ладонь, мягкий, но сильный голос приказал мне сесть, и, подняв глаза, я увидел, что мой гость уже сидит в кресле по другую сторону стола.

Он сказал мне, что пришёл в трудное для меня время, когда я в нём нуждался; что к этому меня привели мои действия; что от меня одного зависит, часто ли мы будем встречаться в этой жизни для совместного труда на благо человечества; что ему предстоит выполнить великую работу, и я имею право поучаствовать в ней, если захочу; что таинственные узы, которые он не в силах объяснить мне сейчас, связали меня с моей соратницей; узы, которые никогда не разорвутся, какими бы натянутыми они ни были временами. Он рассказал мне такие вещи о Е. П. Блаватской, которых я не могу повторить, а также подробности моей собственной жизни, которые касаются только меня. Не могу сказать, как долго он пробыл у меня: может быть полчаса или час; мне же казалось, что прошла всего лишь минута, настолько быстро для меня пролетело время.

Наконец он поднялся, заставив меня в очередной раз удивиться его высокому росту и залюбоваться его величественной наружностью – не внешним сиянием, а скорее мягким внутренним светом, который мог бы принадлежать духу. Вдруг мне в голову пришла мысль: «Что если это всего лишь галлюцинация; если Е. П. Блаватская загипнотизировала меня? Вот бы у меня осталось нечто осязаемое, способное доказать мне, что он действительно был здесь; предмет, который я мог бы потрогать после того, как он уйдёт!» Учитель улыбнулся, будто прочитав мои мысли, размотал со своей головы фехту, приветливо кивнул мне на прощание – и исчез: его кресло опустело; я остался наедине со своими эмоциями! Правда, я был не совсем один, поскольку на столе лежал расшитый кусок ткани; осязаемое, долговечное доказательство тому, что я не был околдован или одурачен с помощью психических манипуляций, а встретился лицом к лицу с одним из Старших братьев человечества, одним из Учителей нашей расы бестолковых учеников[466].