После запятой

�к работал художник. Можно видеть каждый мазок. Это позволяет нам, экспертам, дать более четкое заключение. И все равно я считаю, что любая экспертиза дает право эксперту на ошибку ну, минимум, на тридцать процентов. Я расскажу вам показательный случай. Где-то в восемьдесят шестом — восемьдесят седьмом годах я работал в министерстве культуры. Мне звонит как-то начальник управления и говорит: «Срочно бросай все и приезжай — ко мне пришел один владелец, он принес с собой очень много интересных вещей, я хочу, чтобы ты на них посмотрел и дал свое заключение». Я сказал, что у меня много работы, но он ответил: «Все бросай, ты не пожалеешь». Я приезжаю и вижу — весь его кабинет заставлен иконами — штук шесть икон стоят — и картинами голландской школы, которые были сделаны на дереве, то есть на пакетированной доске. Пакетированная доска — это типичный период от пятнадцатого до восемнадцатого века голландской школы, когда дерево сзади имело плетеную такую часть, ну, полосы древесины переплетались друг с другом, это называлось пакетированием. Оно было разной формы — фигурное пакетирование, овальное и так далее. Я смотрю на эти иконы и вижу: старые иконы, я смотрю на заднюю часть — по первому взгляду полное ощущение, что это икона середины шестнадцатого века. Но стопроцентно я этого утверждать не могу. Про картины тоже говорю — век, все сходится. Смотрю, у него глаза хитрят, какая-то хитринка в глазах, говорю — но надо провести доскональные исследования, чтобы определить подлинность, авторство и так далее, что касается голландцев. Он говорит: «Ну а посмотри на иконы, что ты можешь сейчас сказать?». Но не так же внезапно — ну, старая олифа, характерный красочный слой, характерная цветовая гамма для этого периода. Ну и сюжет. Я говорю: ну я думаю, что это пятнадцатый — шестнадцатый век, а дальше надо смотреть — все, что я могу сказать. Пока. Он говорит: «Ну, теперь я раскрываю карты: знакомься, господин… э-э-э, ну, товарищ такой-то, физик-ядерщик, экспериментатор, работает в Дубне, коллекционер. На досуге занялся проблемой старения материалов. По его заказу были сделаны художником-реставратором ряд икон, которые ты видишь. Затем он их облучил, бомбардировал нейтронами. Результат этого — меняется молекулярный состав всего этого хозяйства, структура. Мы потом пытались сделать экспертизу в Третьяковской галерее — спектральный анализ краски, рентгенограммы, геолограммы — чего только мы не делали, ответ — пятнадцатого — шестнадцатого века. Это о том, что вообще можно сделать с материалом. Потому что наука движется вперед, и на сегодняшний день те фальшаки, которые гуляют по белому свету, самого различного уровня, самых великолепных мастеров, подделанных нашими народными умельцами или общими умельцами международными, — практически, масса историй по этому поводу. — А что было дальше с этой иконой Рублева, определили ее подлинность в конце концов? — Значит, с этой иконой. Я сделал хорошие слайды, хорошие фотографии, большие микроснимки, то есть конкретных участков, и я повез для специальной консультации с экспертами, которые занимаются Рублевым. Значит, не так уж и много по нему экспертов, но у нас в России они существуют в двух музеях — в музее Рублева и в Третьяковке. Главный хранитель музея Рублева склонялся к тому, что, возможно, это школа Рублева, кто-то из круга его учеников, но в Третьяковской галерее у специалистов были сомнения, и мы стали перелистывать всю иконографическую литературу, посвященную школе Андрея Рублева. И вот мы видим — фотография, черно-белая, абсолютно один к одному этот сюжет, который находится в запасниках Третьяковской галереи. И никак не могло быть дубликата этого сюжета, который бы находился где-то там. И действительно, я вижу, что рука перевернута не так, как на той иконе, помните, я говорил, что у меня вызвало сомнения? — Ага. — Левая рука более развернута и менее выломана, если так можно сказать. Она была как подломанная, что говорит о непрофессионализме художника. Значит, кто-то из реставраторов позже подрисовал эту руку, потому что остальное было на уровне. И так далее, начинает раскручиваться этот сюжет. О’ кей, мы решили, что этого недостаточно, вся эта экспертиза без самой живой иконы. Я привез с собой экспертов, и вот мы втроем сели за микроскопы и стали изучать каждый миллиметр этой иконы. Ну, единственное, чего не сделали, — это рентгеноскопии. Потому что владелец должен был платить, а он отказался, потому что мы, три эксперта, в три голоса заявили: «Да, это нарисованный фальшак». Может быть, осталось десять — пятнадцать процентов красочного слоя от первоначальной иконы, все остальное дорисовано. Когда нас попросили под микроскопами сделать бинокулярную экспертизу под очень большими лупами, так идешь шаг за шагом по всей иконе, рассматриваешь каждый миллиметр, то уже начинает просматриваться искусственно нанесенный кракелюр, то есть естественная усушка и деформация лакокрасочного слоя, как бывает на иконах или старых картинах, когда при усушке появляется как бы такая паутина. Тут кракелюр был искусственно сделан, прорисован, а потом заолифен, то есть не было глубины у него, а глубина должна дойти по всему красочному слою до основы, левкаса. В общем, мы сошлись на том, что это фалынак, хотя и очень качественно выполненный. — Скажите, а что это вдруг вы в те времена занялись иконами, да и еще говорите, что у вас был один из первых патентов на их реставрацию? Вы человек верующий? — Не могу этого утверждать даже сейчас. А в те времена… у нас было другое воспитание, это среди вашего поколения сейчас модно, ну, может, я не так выразился, но сейчас можно быть верующим или неверующим и спокойно об этом говорить — ни за то, ни за другое не осуждают. А вспомните, какие тогда были времена, — не может быть, чтоб вы этого не помнили, вы должны были быть в старших классах, когда это пошло на нет. А нас не только за веру, но за простое посещение церкви — если не было оправдательного документа хотя бы в качестве реставрационного патента, — выгоняли из института, сажали. Если кто-то и верил, то втихомолку. Спросите кого хотите — не будем трогать ее отца, у него сейчас другие заботы, но вот кроме меня тут есть еще несколько господ моего поколения. Пусть они вам подтвердят. — Да они оба иностранцы! — Да, я иностранец, но тоже атеист. Я родился в такой показательно верующей стране, что мне это было неприятно. — Что это за страна? — Греция. Вы знаете, там это все так ненатурально выглядит, например, идут по улице мальчик и девочка лет пятнадцати, идут, взявшись за руки, целуются и все такое и вдруг видят церковь — а там через каждые десять шагов по церкви — в Афинах, по крайней мере, — и вот перед каждой церковью они останавливаются, разнимают руки и… — Начинают истово креститься.