Дарвиновская революция

Поэтому, вероятно, платонизм Оуэна как препятствие на пути эволюционизма был более выгоден там, где речь шла о видовых различиях и акцент делался на адаптациях. В этом смысле платонизм Оуэна выглядит вполне фундаментальным. Разумеется, платоник Оуэн, как того и следовало ожидать, считал взрослые формы более базовыми, чем эмбриональные, и своим отказом классифицировать усоногих как ракообразных он декларировал, что предпочтение должно отдаваться именно этим формам. Взрослый представитель вида, а не его младенческие связи – вот та реальность, с которой необходимо считаться. Трудно сказать, но, возможно, на эволюционные взгляды Оуэна повлиял платонизм, понимаемый именно в этом смысле, хотя связь между платонизмом и адаптациями подразумевает, что любой противник эволюции (или механизмов эволюции), опирающийся на теорию адаптаций, делал бы больший упор не на платонизм, а на естественную теологию и общую проблему того, как к адаптациям могут приводить законы, которые слепы. Но, разумеется, поскольку сам Платон приводил доводы против Божьего замысла, у нас все еще есть основания не отвергать платонизм!

К этому пункту мы еще вернемся в одной из последующих глав. Здесь же позвольте мне рассказать об отношении Оуэна (в середине 1840-х годов) к эволюционизму в целом и к «Следам…» Чемберса в частности. Что касается «Следов…», то в многократно повторяющемся образчике (подлежащем действию «закона вегетативного, или неуместного, повторения»?) Оуэн свел воедино и то, и другое. Анонимному автору «Следов…» он отправил очень дружественное письмо, написав, что прочел книгу с «пользой и удовольствием» (Оуэн, 1894, 1:249), и добавил, что «открытие генеральных вторичных причин, задействованных в производстве организованных существ на этой планете, было бы не только с радостью принято, но и стало бы, вероятно, той главной целью, которую имеют в виду лучшие из наших анатомов и физиологов» (1894, 1:249–50). И не внимал просьбам друзей предать «Следы…» анафеме с трибуны Quaterly Review (1894, 1:254). Однако и Седжвика, и Уэвелла Оуэн снабжал фактами, бьющими по самолюбию автора «Следов…»: например, он удостоверил (специально для Уэвелла) ложность некоторых итоговых рассуждений Чемберса (1894, 1:252–253) – и вполне в духе своего времени заверил Уэвелла, что ни один здравомыслящий человек не станет серьезно относиться к «Следам…», поскольку автор ведет происхождение человека от обезьяны, вместо того чтобы, как сказано в Книге Бытия, признать его творением Бога, созданным по Его образу (неопубликованное письмо к Уэвеллу; архив Уэвелла, Тринити-колледж, Кембридж).

Несмотря на свои заигрывания с платонизмом, Оуэн публично признавал, что происхождение органики имеет, по меньшей мере, вполне естественные причины (Оуэн, 1849, с. 86). И хотя он открыто заявлял, что ему ничего не известно о реальном механизме такого происхождения, он, тем не менее, связывал появление видов с некоторыми прогрессивными элементами в палеонтологической летописи (1849, с. 86). Более того, из его рассуждений по поводу архетипа ясно, что он считал происхождение органики подчиняющимся закону, ибо допускал, что такое происхождение должно сообразовываться со специфическими ограничениями, налагаемыми архетипом. Но само по себе это подразумевает распознающую и регулирующую силу – природный закон, да и сам Оуэн говорил о «соответствиях, проистекающих из высшего и более общего закона единообразия типов» (1848, с. 165). Хотя в этой главе я и противопоставляю Оуэна Чемберсу (главным образом ориентируясь на такой критерий, как реакция других ученых), все же следует признать, что это лишь одна сторона дела. Оуэн не меньше Чемберса был захвачен вещами (такими, как гомологии, например), на которые до него не обращал внимания ни один британец, и в стремлении их объяснить он шел по пути, очень сходному с тем, которым шел Чемберс.