Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Швейковский молча кивал. Артамон взглянул на него почти с ненавистью. Продолговатое лицо командира Алексопольского полка впервые показалось ему невыразительным и тупым. «И физиономия-то у него лошадиная, прости Господи. Ну, с таким каши не сваришь. Впору с тоски засохнуть, на него глядя… Будет теперь тянуть да рассусоливать. Ведь он старик, форменный старик! Вот-вот начнет кашлять и жаловаться, что молодежь измельчала».

— Смейтесь, господа, если угодно, но у меня предчувствие, прямое предчувствие: если теперь промедлим, к зиме обо всем станет известно и нас переберут поодиночке. Вот и жалуйтесь потом…

— Я все-таки полагаю, что доносу Витта не дадут ходу, ежели ты этого боишься, — негромко произнес Сергей.

— Боюсь!.. Ничего я не боюсь.

— И мне по душе твоя отвага, ей-богу, но, чтоб начать теперь, нужно было сговориться ранее. Ты рассуди сам: прежде недели до Петербурга не доскачешь, и им там тоже надобно время, чтоб приготовиться. Войска все в лагерях. Покуда еще сумеют стянуть в столицу хоть три-четыре полка… Ежели мы здесь начнем без них, каковы наши шансы на успех?

— Север присоединится, когда получит от нас известие.

— Так ведь на все время надобно! А ну как северяне сами попросят погодить? Был уж случай, да не умели пользоваться, — с досадой произнес Сергей. — Я помнил Якушкина совсем другим. Как со временем меняются люди…

— А я, право, думал, что они с тобой во всем согласны, — простодушно сказал Артамон. — Но ежели здесь полыхнет, им уж некуда будет деваться…

— Бить наобум, не зная, где и когда будет Могол, — это, извини меня, Артамон, совсем уж нерассудительно. Ни в коем случае нельзя допустить, чтоб он был в столице, когда мы начнем…

— А ну вас всех!.. — обозлился Артамон. — Вечно ты, Сергей, сначала разожжешь, а потом на попятный. Знаете, господа, поздно уже. Вы сидите, ежели хотите — я велю еще подать, чего нужно, а сам, пожалуй, спать пойду.

Сквозь оконце было слышно — в хате негромко беседовали, потом донесся резкий смех Мишеля. «И без меня говорят, — с горечью подумал Артамон, устроившийся с трубкой на скамье под грушей. — Да еще, чего доброго, надо мной смеются».

На пороге замаячило белое пятно рубашки.

— Артамон, ты здесь?

Сергей подсел на скамью, с минуту молчал, прислушиваясь к сердитому дыханию кузена, но не стал ни уговаривать, ни бранить.

— Скажи, Брисфор, зачем ты вообще с нами связался?

От этого давнего, московского, полудетского прозвища у Артамона сжалось горло.

— Не знаю, Сережа, — с трудом переведя дух, ответил он. — Но ежели ты говоришь, то, должно быть, это хорошо.

— И убить государя — тоже хорошо? — допытывался Сергей.

— Что ж, ежели надо для дела…

— Вера Алексеевна отмолит?

— Не упоминай, Сережа, ради Бога, не то поругаемся. Мне и так тяжко.