Будь ножом моим [litres] [Be My Knife]

Просто размышляю, такой филогрош-детеныш.

А может, когда два зрачка соприкасаются вплотную, – как я когда-то мечтал, – текут совершенно иные слезы, нежели те, которые знакомы простому обывателю? Я имею в виду – может, они будут слаще меда и течь будут из какого-то потайного, резервного слезного мешка, о котором нам ничего неизвестно. Единственный в теле орган, который был создан с единственной целью – чтобы его никто никогда за всю жизнь не использовал. Такая печальная шутка Бога, который заранее знал, с кем имеет дело. Потому что, по всей видимости, можно противостоять силе притяжения, но не силе отторжения души, которая вдруг видит так близко, прямо напротив, другую душу, распахнутую настежь. И глаз тут же моргает, выставляя перед воротами души надежный пограничный патруль.

Я так нуждаюсь в тебе, Мириам, прямо сейчас, немедленно! Присядь на кровать рядом со мной, не обращая внимания на голоса вокруг и на запахи. Сосредоточься на мне, сосредоточь меня на себе, погладь меня по лицу – спокойно, без возбуждения, – и скажи: «Яир» —

Раскрой окно настежь. Если ты распахнешь его, то вид будет другим. Исчезнет бильярдная внизу, исчезнут веревки, на которых сушатся потрепанные полотенца и простыни. Мусорные баки, трубы, снующие там крысы. Даже лизол испарится. Ворвется воздух, который ты привезла издали, из Бейт-Зайта. Может, попробуй немного меня рассмешить, почему бы нет – я уже несколько дней даже не улыбался. Скажи мне: «Яир, Яир, с чего начать?» Сделай мне выговор, но на этот раз осторожно: «Ты говоришь о Йохае, спрашиваешь, не хотела ли я еще ребенка, и на одном дыхании просишь тебя развеселить? Да, я знаю, и все же – расскажи мне что-нибудь легкое, не столь важно, что именно…

Не удивляйся, но Йохай тоже смешной. О чем ты говоришь? Да, да, хотя у него и нет «чувства юмора» в обычном понимании, иногда я утешаю себя мыслью о том, что его юмор, возможно, вообще не от мира сего. Но, например, когда он хочет еще одну конфету, зная, что мы не разрешим, то притворяется, будто уходит в свою комнату, и вдруг разворачивается и снова вбегает в кухню. И выражение лица у него при этом немного «заячье», почти хулиганское… И тогда возникает своего рода иллюзия, будто его потайной, иной юмор на мгновение встретился с нашим.

Или эта проблема с обувью. А что с обувью? Ты не помнишь? Не помню. Но я же тебе рассказывала!» Да, но никогда не рассказывала в Тель-Авиве, когда я лежу на этой кровати, облепленной жвачной резинкой. Расскажи. «По дому он всегда ходит босой, зимой и летом. Потому что, как только его обувают, он тут же выбегает из дома, невзирая ни на какие уговоры. А если я или Амос, забывшись, обуваем его до того, как полностью оденем, он вылетает на улицу, как неуправляемая ракета, иногда полуголым. Из-за этого я, как ты знаешь, называю его «мальчиком в сапогах-скороходах» —