Будь ножом моим [litres] [Be My Knife]

Не знаю. И вообще, как же мало я знаю. Нелегко признаваться в этом здесь, когда ты вся распростерлась передо мной, но твои вопросы всегда глубже моих ответов. И, быть может, лучше, чтобы ты сама ответила на этот вопрос. Вот что ты сказала, когда мы были братом и сестрой в двух колоннах военнопленных: «… я хочу познать все каналы твоих чувств и страстей – явные и наиболее скрытые, бурные и извилистые. Ибо место, где все эти каналы берут начало – даже тот из них, который привел тебя к проститутке, – и является, на мой взгляд, началом всех начал. Живой, драгоценный источник, чьей влаги я так жажду…»

Ночь внутри ночи, внутри ночи. Этот человек уже ни о чем не думает. Не думает ни о свинке, ни о своих несчастных яйцах. Этот человек хочет только спать и спать, до тех пор, пока не закончится весь этот кошмар, а потом – забыть обо всем. Вчера вечером этот человек вдруг перерезал ножом телефонный провод в комнате. Дело в том, что я чуть не позвонил тебе и не попросил, чтобы ты приехала.

Ты только что пропустила потрясающий эпизод: хозяин гостиницы вдруг без стука вошел в комнату – а может, он постучал, но я не слышал (у меня в ушах куча туалетной бумаги, чтобы хоть немного заглушить шум). Вот в каком виде он застал меня: я стоял на кровати и читал со стены. Так я провожу большую часть дня. Он увидел страницы, покрывающие все стены. Хотел что-то сказать, но не решился. Оцепенел в молчании. А я тут же с блеском вошел в роль и принялся вслух зачитывать: «…во мне просыпается дикое желание сыграть в твою странную игру, встречаясь с тобой только в словах, как ты предлагаешь, пуститься во все тяжкие на бумаге, смешаться с твоим воображением и посмотреть, куда ты способен увести меня…»

Тебе надо было это видеть! На его лице отразилась сложносочиненная смесь изумления и ужаса. Наверное, он решил, что я в этой скромной комнатушке изобрел какое-то новое извращение, даже ему доселе неизвестное. Я поднял одну руку и вперил глаза в стену: «Ибо мне вполне ясно, что ты в этой игре настоящий мастер, а женская интуиция подсказывает мне, что в словах и фантазиях нет тебе равных. Видно, они тебе даются лучше всего остального в жизни. Так почему бы мне не встретиться с тобой в твоем лучшем проявлении?»

Он медленно закрыл за собой дверь с пиететом, который испытывают к настоящим безумцам. Я, без сомнения, обретаю авторитет в здешних краях.

По-прежнему ночь. Покоя нет, пишу лежа, сжавшись калачиком, окутанный в непрестанное журчание твоих слов, мыслей и воспоминаний, которые струятся сквозь меня, втекают и вытекают из моего тела, как вода. Бурлящий и ликующий дом Анны, и трое ее братьев, и ее родители с их забавным голландским акцентом в иврите, и бесплатные уроки игры на фортепиано у ее отца: «А сейчас, после Брамса, сыграем «Эдельвейс Глайд» Вандербека во имя мирской радости!» И твоя вечно ревнивая мать, пытавшаяся помешать тебе проводить у них каждую свободную минуту, ее кривая ухмылка, которая всегда как будто торопилась поскорее замести следы своего существования в этом мире. Я даже подумать боюсь, что она говорила, какую темную субстанцию исторгала из своего нутра, когда узнала, что случилось с Йохаем.