Будь ножом моим [litres] [Be My Knife]

Мне кажется, я еще кое-что осознал: у тебя ведь тоже есть секретные сделки с судьбой. Может, ты чувствовала, что через эти пинки ее паралич просачивается в тебя. Может, ты понимала, что достаточно сильна, чтобы впитать его, не сильно поранившись. Я угадал?

Говори, я слушаю.

Не знаю, начала ли ты уже получать мои письма отсюда. Не знаю, ответила ли. Я надеялся что-нибудь от тебя получить. Мне не повредит. Я уже выучил наизусть те твои письма, что привез с собой. Почти что могу написать их тебе.

Вчера слонялся по городу несколько часов подряд, и ночью тоже. Просто сбежал – у меня там мозг разрывается (они навсегда лишили мой сон невинности). Часа в три ночи я стоял у светофора в районе Центральной Автостанции и стучался в окно автомобиля, чтобы спросить дорогу. Элегантно одетый мужчина открыл окно и протянул мне шекель с кислой миной на лице. Из недостроенного здания, немного дрожа и пошатываясь, вышел паренек и прокричал, что тут его территория. Я не собирался отказываться от честно заработанных денег. Он обматерил меня и толкнул, и через секунду мы уже бросились друг на друга с кулаками. То есть не совсем с кулаками – мы почти не дотрагивались друг до друга, колотя по воздуху руками и ногами. Большую часть своих ссадин я схлопотал от себя самого и от падения на асфальт. Руки у него были слабые, как сливочное масло, и я с каждой минутой слабел вместе с ним. Что произошло? Я же мог его избить, он был в кромешном дурмане от наркотиков. Всю жизнь я воображаю, как однажды разорву на части кого-нибудь ему подобного. И вот, когда представилась возможность, я вдруг почувствовал, что меня засосала его слабость.

Так мы с ним и дрались, не причиняя друг другу особого ущерба, падая от собственных ударов, постепенно вообще отдаляясь друг от друга, но не прекращая молотить руками по воздуху. Машин почти не было, прохожих тоже. Мальчик лет десяти стоял, наблюдая за нами с живым интересом, и курил. Лицо моего противника я видел в непрестанном мерцании желтого сигнала светофора – перекошенное, с полузакрытыми глазами. Он сражался со мной не на жизнь, а на смерть. Пойди догадайся, за кого он меня принял. Так продолжалось до тех пор, пока я не угодил ему в какое-то больное место. Тогда он вдруг зашелся диким криком боли, словно маленький щенок. Я никогда не слышал такого крика от взрослого человека. Он упал и скорчился от боли. Я быстренько смылся оттуда, а во дворе дома меня вывернуло наизнанку. Всю ночь я боялся, что он умер или еще чего.

Наутро, сразу после восхода, я вернулся туда. Его нигде не было видно. Я постоял пару минут. Казался себе котом, который стоит и обнюхивает место, где задавили другого кота.

Мириам.

Ничего.

Есть и утешения: утром на улице Бен-Иегуды молодая женщина бежала за автобусом. Она успела заскочить внутрь через заднюю дверь, водитель тронулся, но одна ее туфля упала на дорогу… Проходивший мимо паренек поднял туфлю и, не долго думая, со всей силы погнался за автобусом. На мгновение я растерялся, но тут же пришел в себя, поймал такси (не думая о том, что у меня почти не осталось денег) и крикнул водителю, чтобы ехал за парнем. А он, между прочим, мчался, как хищный зверь, будто от этой погони зависела его жизнь, бежал в толпе, высоко подняв черную лаковую туфлю. Лишь по прошествии нескольких долгих минут нам удалось его догнать, и я крикнул ему, чтобы прыгал к нам. Он сразу все смекнул, на ходу вскочил внутрь, и мы еще несколько минут преследовали автобус. Он сел рядом со мной, даже не взглянув на меня. Туфля заполнила такси своим присутствием, и водитель тоже включился в игру: мы петляли на опасных виражах, рискуя жизнями, настоящая погоня, как в кино. Наконец автобус остановился у площади Атарим, и нам удалось его обогнать. Парень выскочил из машины, вбежал в автобус, и я видел, как он протиснулся между пассажирами, как вручил ей туфлю. Автобус уехал.