Михаил Катков. Молодые годы

Овладение ею таило множество опасностей и могло сыграть со своими последователями «злые шутки», как метко подметил Катков. Она «легко впускает в себя всякого, и множество расплодилось гегельянцев, которые составили школу и играют в парламент <…>; и именно потому, что они гегельянцы, они так далеки от истинного духа гегелевской философии; они застряли в одной форме, формальничают и ворочают категориями, а в сущности выходит мыльный пузырь, и блаженничают и восторгаются — как хорошо отливают цвета»[344]. Катков уловил характерную черту многих сторонников Гегеля — отсутствие самостоятельности мышления. Они были по сути не философами, а эпигонами. Те же, кто углублялся в конкретный предмет, не отправляясь в далекие философские размышления, преобразовывали единую ткань живой теории в раздробленные знания, измельчая ее и превращая в ремесло[345].

В потоке философских систем попытки познания мира простирались от безоговорочного отрицания какой бы то ни было истины или законов чистого разума, для которого «никаких доказательств о высших истинах не существует»[346], до отчаянного желания «выйти из скептицизма, чему-либо верить, чего-либо надеяться, чего-либо искать — желание ничем не удовлетворяемое и потому мучительное до невыразимости»[347], увидеть противоречия, найти различие между противоречием истинным и вздорным[348].

Погрузиться в понимание трансцендентального идеализма и мир натурфилософии, постигнуть горизонты абсолютной воли и абсолютного Я, продуктивной силы Духа, с тем чтобы конструировать Я самого себя, осуществить синтез Я и НЕ-Я предстояло молодым людям, возвращавшимся из Берлина. «Лекции Шеллинга, обильные жизненным историческим содержанием, открывали им новые пути и просветы для исследований по истории верований, поэзии и вообще искусства»[349].

Испытав контрастные влияния философских и эстетических систем, многие приходили к формированию собственной этической, эстетической и социальной аксиологии. В то же время наблюдательные очевидцы констатировали, что «множество людей осталось без прошедших убеждений и без настоящих», поскольку «старые» убеждения и миросозерцание, которые были дороги сердцу, оказались потрясены, а новые убеждения, «многообъемлющие и великие», не успели еще принести плода и были чуждыми сердцу[350].

Философия Шеллинга глубоко коснулась ума и сердца молодого юноши, заложив основы его мировоззрения и идейных принципов, которые в скором времени он будет транслировать миру. «Шеллинговы лекции имеют для меня великое значение, — писал Катков брату. — Я слушал их с жадностью: столько глубокого, оригинального, поучительного! У меня открылись глаза на многое, на что прежде были закрыты»[351].