Русско-турецкая война. Русский и болгарский взгляд, 1877–1878 гг.

— Мы бились, как львы, мы сполна исполнили свой долг и должны были победить, если бы наши начальники не завидовали друг другу, не боролись за первенство и не предавали.

После такого предисловия следовал ряд рассказов о некорректных поступках начальства, всегда виновного в случае неудачи.

Румыны еще находились под обаянием их участия в осаде Плевны. Они словно искренне верили в свои воинские добродетели, которые никто не мог превзойти. И в отеле, и в кафе, и на улице они рассказывали о своих подвигах, особенно при Гривице, без которых русские войска были бы вынуждены отступить в свои степи[384]. Русские офицеры терпели это самохвальство с великодушием, присущим великим народам. Среди них были те, кто дразнил или вступал в препирательства, но большинство снисходительно усмехалось, как поступают старые люди с самохвальством ребенка, который залез на стол и кричит, что выше всех.

Румынская надменность производила плохое впечатление на турецких пленных, знавших, кто их победил и кто вынес на своих плечах тяжести этой войны. Они не скрывали своего негодования, когда слышали, как какой-нибудь румын хвалился, что румынские войска взяли Плевну и спасли русскую армию от разгрома. Бухарест олицетворял этот румынский психоз, и я его видел в полном расцвете. Может быть, сыграла свою роль и Бессарабия, создавшая после той войны неприязнь между Россией и Румынией, но из того, что я видел тогда в Бухаресте, я сделал вывод, что зародыш этой неприязни коренится в только что созданном психологическом состоянии румынского офицерства и интеллигенции, которым искусно пользовался покойный король Кароль I[385] для своих личных и расовых целей. Я в первый раз видел Румынию, но жившие на этой земле долгие годы болгары меня уверяли, что Плевна изменила привычки румын. Они стали смотреть на русских надменно и претендовать на большие территориальные компенсации.