На Васильевский остров… [litres]

Пузя впоследствии рассказывала Катьке, что, когда во время общей академки они с Юрой куковали в сельской школе и жили в одной комнате, Юра дома ходил голый. Да-с, вы не ослышались: именно раздевался и ходил. Я не смел судить – великие люди имеют право на экстравагантность. Тем более что он, поклоняющийся далекой звезде, всяческим утонченным хамством, возможно, мстил Пузе, унижавшей его своей коротенькой надутостью. Правда, когда однажды Пузя встретила меня, обличающе указывая на Юру: «Он требует, чтобы я девок ему водила!» – у меня в лице, вероятно, что-то дернулось. И хотя через мгновение я выразил Юре полное одобрение, Пузя радостно твердила: «Нет, нет, в первый момент тебе стало противно!» В чем-то мы были почти пуритане. Хотя анекдоты, скажем, про минет рассказывали охотно («Проверено – мин нет», «Чем отличается Тибет от минета?» – «А что такое Тибет?»…), в реальности он считался запредельным свинством, допустимым разве что с последними шлюхами. «Заставил ее сделать минет, потом поссал на нее и выгнал голую в коридор» – о таких подвигах приходилось слышать только среди самых крутых стажников. А когда коренастый Божко, курносый мужественно, будто боксер с перебитым носом, завел сбивчивую историю о том, как некая приличная вроде бы девушка заманила к себе пьяного парня, в которого была влюблена, и, пользуясь его беспомощным положением, занялась с ним оральным сексом, Божко обставил процедуру массой подробностей, долженствовавших придать ей хоть какое-то правдоподобие. Так, например, эта развратница сначала протерла ему головку тройным одеколоном. «Но будет ведь щипать?!.» – возмутились мы. «Сам не понимаю…» – надолго пожал плечами Божко.

По отношению к нашим девочкам о такой гадости мы и помыслить не могли, хотя они, конечно, и не были такими звездными туманностями, как Юрина Лаура. Юра уже тогда понимал, что конкретное всегда беднее неопределенного, истолкованное – неистолкованного, а потому изъяснялся исключительно афоризмами, не требовавшими и даже не допускавшими развития. Когда мы старались перешибить советскую пропаганду новой легендой – еще, мол, неизвестно, что в Америке называют трущобами – может, там и наше общежитие считалось бы трущобой – Юра ставил точку одной короткой репликой: «Почему “может”?» Забредшего к нам интересного брюнета Банникова, чья краса была безнадежно испорчена его манерой ухарски острить, Юра приговорил одной фразой: «Ты, я вижу, балагур и весельчак». Когда Банников, щегольски расправляя стройотрядовскую форму под офицерским ремнем, удалился, Божко вдруг горестно признался: «Банников в интернате научил меня онанизмом заниматься – я из-за этого не вырос»… Матинтернатцы, прожившие в Ленинграде по три года взаперти друг с другом, являли нам странный феномен: можно, оказывается, рубить в математике и оставаться деревня деревней. Божко как-то мимоходом упомянул, что уже месяца два пользуется моей зубной щеткой – которую я немедленно ему и подарил. Интернатцы и в нашем рассаднике блестящих личностей держались маленьким колхозом – с трудом вспоминали, где стоит Эрмитаж, и даже читать не особенно читали. Правда, улыбчивый плечистый Коля Михайлов – всегда в одном и том же самовязанном свитере, напоминающем огромный шерстяной носок, – однажды вдруг взял и, к Славкиному изумленному восторгу, написал стихотворение: «Свежий ветер. Небо сине. Слезы ветел. Крик гусиный», однако в чтении стихов ни до ни после не был замечен.