Фистула

«По утрам она факрыфаетфя, но продолфает меня муфить…»

С позволения Льва я вглядывался в отверстие с такого близкого расстояния, что мне казалось, будто уменьшенная копия моя опустилась мальчику на ладошку и отправилась внутрь, выставив перед собой серебряный фонарь (хотя в действительности я к нему даже не прикоснулся). И, погрузившись в этот неведомый ужас, видя эти где-то ссохшиеся и потрескавшиеся, а где-то разлагающиеся и гноящиеся пещерные стенки, я был захвачен мыслью о том, сколько же страдания приносит ребёнку незаживающая чудовищная рана и как героически Лев это терпит, какой великий талант молчания он развил. С трудом подбирая слова, я спросил его, когда она впервые открылась, хотя словно уже знал правду – это случилась после того, как отец впервые отвёз его к быкам. Он заразился чем-то в этом проклятом месте, куда его ни за что нельзя было пускать. Так ведь, Лев? Так? Но ответа я не получил. Мальчик отнял ручку, снова накрыл ей цветок, который уже начал сворачивать лепестки и прятаться обратно под кожу, и виновато опустил глаза. Наверное, Льву стало стыдно, что он посвятил меня в свою тайну. По крайней мере, я сам почувствовал нечто, похожее на стыд. Но это чувство вытеснило другое – болезненное, но осчастливившее меня откровение, когда я вдруг понял, что мне окончательно раскрылся его облик, что во всей полноте я вижу, какой он несчастный и какой красивый в свете печальных плеяд, под бледным факелом Селены, вне стен, автомобильного салона и чужих взглядов. Я был даже зол из-за того, как неподобающе обращался с ним этот мир, как не замечали его красоты другие – потому что, узрев её, они не смогли бы оторвать глаз от мальчика. Подумать только – я почему-то решил, что счастье и совершенная красота привиделись мне во сне, когда в действительности я обнаружил их только здесь, в настоящей ночи, в объятиях тёмного леса. Здесь мне и прояснился истинный смысл моего приезда. Нет, не Ариадну я должен был спасти – возможно, её уже не от чего было спасать, потому что она вросла во вселенскую непрерывность плоти, объединилась в одно целое со своим Капитаном, включилась в чудовищную логику приумножения зла. Это Лев – Лев оставался тем, кого можно было спасти, пока рана не распространилась дальше.

В кронах зашелестело предупреждение, но я слишком поздно его уловил. Не говоря ни слова, я смотрел на Льва, только на Льва, и он тоже молчал и смотрел на меня, и я улыбнулся ему самой доброй своей улыбкой, и мне так хотелось, чтобы и он улыбнулся, ведь он так часто улыбался мне этими днями; я продолжал смотреть, я бы ни за что не отвёл взгляд от него, если бы на мутном фоне где-то над его левым ухом не заметил чужое присутствие. Среди деревьев стоял и подглядывал за нами издалека какой-то страшный человек. На нём не было верхней одежды, а тело его, молодое и атлетичное, было посиневшим, почти лиловым – и мокрым. В свете ночи оно блестело слюдой. Прежде я никогда его не видел, но сразу понял – он не появился здесь просто так, он тоже следил за Львом. И теперь он обнаружил, что я раскрыл его план, и точно рассчитывал, как будет действовать дальше. Нам грозила смертельная опасность. Резко схватив мальчика за пижаму, я прижал его к себе.