Фистула

«Папочка, смотри, как я умею!»

Дочка положила мизинец в рот и принялась старательно его облизывать и всасывать вместе с воздухом, так что щёчки её смешно втягивались и она впрямь походила на хорошенькую рыбку. Я не успел ничего ей ответить, почувствовав, что Ариадна схватила змею зубами – от каждого её укуса мне было одновременно чертовски больно и так хорошо, что я просил продолжать, ещё и ещё, и она отозвалась, одаривая меня всё более острыми ощущениями. Взглянув налево, я обнаружил, что корова теперь завалилась на бок, обратив к нам выпирающую грудину, плотный белый живот и мягкое вымя. Мой двойник встал позади неё и вознёс занятный инструмент с ручкой, как у пилы, и огромным бритвенным лезвием. Мне не терпелось взглянуть, как чисто и аккуратно оно режет, и двойник откликнулся, начав снимать с живого существа куски плоти, бросая их куда-то за мою спину, – а корова даже не подала голоса, тяжело дышала, дёргалась при каждом прикосновении идеально заточенной стали. И чем дольше орудовал мясник в матроске, тем больше брызгало на нас даже не кровью, а какой-то мутной и тёмной липкой субстанцией. Тяжёлые капли попадали на пышные волосы Ариадны, на моё лицо и лицо дочери. Когда я повернулся к девочке, упорствовавшей в сосании пальца, то увидел, что в районе шеи под кожей у неё что-то движется, какие-то шальные желваки: сначала только один, потом ещё два, довольно крупные. Двигались они быстро, но затем замерли, и вот, один за другим, из-под кожи стали вылезать жуки с переливчатыми бронзово-радужными надкрыльями. Девочке было очень смешно, она вцепилась в палец зубами и сжимала, сжимала челюсть, тряся головкой и

проглатывая собственный хохот. Я почувствовал, что и Ариадна не просто кусает меня, а по-настоящему ест, но боль была обволакивающе сладкой, медово-дынной. Под громкое чавканье я бился в конвульсиях и мотал набухающей башкой, видя то двойника, методично отрезавшего корове сосец за сосцом; то дочь, откусившую и выплюнувшую пальчик, разглядывавшую кровавую рану; то Ариадну, поднявшую голову и дожёвывавшую трубчатое лакомство, – весь её рот и подбородок были в том же тёмном веществе, что брызгало из коровы. Сестра сглотнула, удовлетворённо улыбнулась. И все участники священнодейства, даже рассечённая надвое скотина, в лучах дозревшего солнца и под аккомпанемент развеселившегося ветра хором изрекли торжественную фразу.

«ВРЕМЯ БУДИТЬ БЫКА».

Я проснулся с диким звоном в ушах и немедленно догадался, что меня наконец настигло звучание запоздавшей ноты, небесно-голубой ноты жестокости, которую я пытался подобрать со вчерашнего вечера. Лежал и слушал долгий высокий свистящий звук. Ночь была тёплой, но в широкое окно свободно лился обманчивый голубовато-леденящий свет. Когда звук стал затухать, я понял, что и сама ночь собирается оставаться тихой и готова хранить любые тайны. Эту приятную тишину, в которую был укутан жестокий и слегка только дёргающийся звон, нарушили бесстыжие лестничные шаги – неужели сестра с мужем только поднимались к себе в трахательную комнату? Я достал из-под подушки часы, и оказалось, что сейчас всего лишь двадцать семь минут первого. Топотуны завалились за дверь, молчаливо. Многоножка секунд доползла до половины, прежде чем я услышал первые неразборчивые фразы, редкие, неторопливые, изнурённые уже к тому моменту, когда их волны доберутся до стены. Но напряжение внутри нарастало, я точно знал, что мне не позволят сейчас снова уснуть. Однако дальше я услышал нечто неожиданное, не подходившее для предсказанной полуночной пьесы. Осторожный шорох детских носочков на ступенях, такой приглушенный, кроткий – только мой чуткий, почти звериный слух и мог расслышать спускающиеся шажочки, о которых не подозревали пьяные супруги. Для чего Лев направился вниз? Когда он дошёл до последних ступенек, я уже стоял у двери, но в коридоре был расстелен ковёр, и даже для меня ребёнок словно растворился. Между тем, голос сестры задребезжал как-то уж очень отчётливо и бодро, и я прильнул к стене.