Права нации. Автономизм в еврейском национальном движении в позднеимперской и революционной России

Даже современникам было до конца непонятно, какие цели ставят перед собой участники конференции. Пылкие споры о роли идиша в еврейской национальной жизни разрешились компромиссом. В итоговом документе участники именуют идиш «национальным языком еврейского народа», заявляют о его «политических, общественных и культурных правах»[523] и вместе с тем предоставляют каждому «свободу относиться к ивриту сообразно своим убеждениям»[524]. Естественно, такой документ вызвал резкую критику с обеих сторон: «идишисты» были недовольны тем, что идиш не назван «единственным» языком народа, а «гебраистов» возмущало, что идиш вообще посмели назвать еврейским «национальным языком».

Конференция не оставила по себе никаких материалов (даже оригиналы ее протоколов утрачены). Единственным и наиболее значимым ее итогом стало, как видно из публикаций «Еврейского мира» и еврейских политических дискуссий 1908–1914 годов, осознание вопроса о языке в контексте более общего национального вопроса. Можно усмотреть определенную иронию в том, что многие интеллигенты, защищавшие права идиша, пережили «обращение в идишизм» в петербургских гостиных и спорили об этом языке на страницах русскоязычной еврейской прессы; но этот, на первый взгляд комичный, факт красноречиво свидетельствует о переменах в еврейской интеллектуальной жизни Российской империи. Еврейские интеллигенты молодого поколения осознанно отказывались от «русских образцов» и выбирали для себя новый образ; так возникало новое явление — идишязычная интеллигенция. Конечно, многие известные писатели — Менделе Мойхер-Сфорим, И.-Л. Перец, Шолом-Алейхем — стали использовать идиш как литературный язык гораздо раньше. Но до Черновицкой конференции мало кто в России (в отличие от Лондона или Нью-Йорка) был готов признать идиш языком политической деятельности. Даже Житловский, один из первых защитников «политического идишизма», до Черновицкой конференции почти все свои политические трактаты писал по-русски (значимое исключение составляет статья «Почему только идиш?», опубликованная в нью-йоркской газете «Форвертс» в 1900 году)[525]. Более того, своей огромной популярностью в среде нью-йоркских евреев Житловский был обязан главным образом лекциям об идише, о национализме и социализме, прочитанным по-русски — в то время русский мало кого смущал. Как вспоминал один из свидетелей, «послушать Житловского сбегались даже те, кто не понимал, о чем он говорит. Всякий раз, когда он читал по-русски, в битком набитом зале находились люди, не понимавшие ни слова»[526]. По замечанию Тони Мичелза, уже то, что Житловский стал использовать идиш в своих выступлениях, воспринималось как знак решительных перемен[527].