Империй призрачных орлы. Как русская епархия в Америке послужила фактором в развязывании Первой мировой войны

Однако, по словам самого Евлогия, главную трудность представлял сам переход униатов в православие. Переходили далеко не все, да и непонятно, что в данном случае служило причиной перехода, насколько он был искренен и осознан, да и куда было девать униатского священника, если он, даже при всей своей симпатии к православию, не был готов за два дня изменить той вере, в которой родился, был воспитан и служил. Евлогий честно описывает эту драму. Так он передает одну из жалоб такого отстраненного от служения униатского священника, которого тут же и потеснили православные, из всего его церковного дома оставившие ему одну комнату: «Священник встретил меня вежливо, но со слезами на глазах жаловался на науськивание против него бывших его прихожан..: «Я бы и сам хотел в православие, – сказал он, – но нельзя же так… сразу, надо же подумать.[402] Наконец, откуда было взять в военное время православного священника, который был бы знаком с местными обычаями и был бы «свой» для своей новой, в бывшем униатской паствы. Галицкий народ, ставший перед неожиданным выбором, метался взад и вперед. О кошмаре принятия решения в результате баллотировки, сколько же из униатов хочет стать православными, говорит честное описание самого владыки: «Стали мы с генерал-губернатором вырабатывать условия, какими следовало руководствоваться при назначении священников в присоединившиеся приходы. Было решено удовлетворять просьбы при наличии 75 процентов присоединившихся. Но тут возник вопрос: как в военное время процентное отношение устанавливать? Генерал-губернатор заявил, что этим будет ведать специальная комиссия из его чиновников – уездных начальников и др…И вот комиссия принялась за дело. В село выезжали власти в сопровождении жандармов и приступали к баллотировке. Населению раздавали горошинки, которые должны были играть роль баллотировочных записок. (Народ в массе был безграмотный. – о. М. А.-М.). Тотчас же возникали недоразумения. Бабы горошинки теряли, в ожидании своей очереди их сгрызали; случалось, что самый факт баллотировки горохом вызывал протест: "Как можно на горохе мою веру ставить!", "Мы хотим батюшку, а они с горохом пристают…". И некоторые недовольные и оскорбленные этой административной процедурой галичане приходили ко мне жаловаться, плакались, когда "по гороху" оставались в меньшинстве. Если было трудно установить, сколько крестьян тяготеет к православию, то не менее трудно было решить вопрос, кому отдавать бывший приходской униатский храм, если село перешло в православие».[403]

Но пути назад уже не было, русский царь вступал на «территорию русинов», принося ей освобождение, в чем и приветствовал его архиепископ Евлогий в провокационно-патриотической речи, проигнорировав директиву главнокомандующего, самого генерал-губернатора и настоятельный совет протопресвитера Шавельского воздержаться от зажигательной пропаганды[404] при торжественном въезде Государя Николая II в только что взятый Львов: «Баше Императорское Величество, – обратился со своим приветствием к царю архиепископ Евлогий, – Бы первый вступили на ту древнерусскую землю, вотчину древних русских князей – Романа и Даниила, на которую не ступал ни один русский монарх (курсив мой. – о. М. А.-М.). Из этой подъяремной, многострадальной Руси, откуда слышались вековые воздыхания и стоны, теперь несется к Вам восторженная осанна. Баши доблестные боевые орлы, сокрушив в своем неудержимом стремлении вражеские твердыни, взлетели на непроходимые, недоступные снежные Карпаты, и там, на самой вершине их, теперь вьет свое гнездо могучий двуглавый Российский орел…» «Я говорил со всей силой охватившего меня воодушевления и убеждения… в конечном торжестве русского оружия… Главнокомандующему моя речь была не по душе, он с досадой крутил ус и кусал губы, тихо ворча: "Бот, не послушался…" (это мне передавали стоявшие близ него люди). Государь тепло меня поблагодарил…» По окончании молебствия владыка преподнес царю Почаевскую икону Божией Матери, напомнив ему о его посещении этого края еще в бытность Цесаревичем вместе с Александром III, «когда множество галичан прорвали пограничный кордон, чтобы видеть Русского Царя. Покойный Государь заметил их и обратился к ним с такими знаменательными словами: "Я знаю вас, я помню вас, я не забуду вас". Эти слова, – сказал я, – теперь находят свое осуществление в лице Вашего Величества».[405]